Отпуск для Босса - Ника Клубника

ни о турецком богаче ни о приличном архитекторе из России. Поэтому ей нужно было максимально оттянуть порочащее её занятие, насколько это возможно. Причин для надежды на спасение у Полины было несколько. Самая главная причина заключалась в том, что её точно будут искать. Очевидно, что Паша, как только узнает о её пропаже, поднимет тревогу. Возможно, он поговорит с Гришей, и рано или поздно Хасанов себя выдаст. Так случается в хороших добрых книгах, а именно такие она в детстве и читала. К сожалению, она осознавала, что это была жизнь, и здесь всё могло повернуться совершенно по-другому.

Например, если Паша узнает что-то, то Хасанов может от него избавиться. С его возможностями избавиться от тела не будет представлять никакой сложности. А Паша, не ожидающий удара, может стать неожиданной жертвой. Это означало для Полины только одно: ей необходимо каким-то образом предупредить Пашу о Хасанове. И возможность для этого у неё была только одна — Оксана. Да, Оксана может бояться Хасанова, но Полина не могла не попробовать. У неё начал выстраиваться план. После чего она решила сэкономить ещё немного сил и заснула.

Разбудила её Оксана.

— Полина, проснись, я принесла тебе еды.

Полина привстала и увидела перед собой подругу с подносом. На подносе располагались две тарелки: в одной была каша, а на другой бутерброд с сыром и колбасой. Судя по скромности еды, готовила её сама Оксана. Полина жадно набросилась на еду, сидя на кровати и держа ложку левой рукой, так как правая была пристегнута к трубе.

— Оксана, что это за ерунда? — спросила Полина. — Неужели ты позволишь ему держать меня здесь?

— Прости, но у меня просто не было другого выбора. Я понимаю, что ты испытываешь по отношению ко мне. — сообщила Оксана.

В этот момент Полина почувствовала сильную боль, но не такую сильную, чтобы закричать. Она посмотрела на подругу и по губам, ничего не произносимым, прочла три слога. Этого было достаточно, чтобы понять, что Оксана пнула её ногой не просто так. Она сразу же догадалась, что их всё это время снимают. Полина не стала смотреть вверх, чтобы не выдать своё знание. Очевидно, что помимо видео, камеры записывали ещё и звук. Это всё сильно осложняло, но она решила пока не подставлять Оксану, сказав ей:

— Ну что ж, пусть так и будет, но подругой ты можешь меня больше не считать.

Полина надеялась, что им удастся где-то пообщаться, поэтому она спросила:

— А что, в туалет не ходить прямо здесь? А мыться?

— Здесь подвале есть туалет и душ, но водить туда тебя я буду только если решит Леонид.

— Ну так пусть решит. Знаешь, уж лучше, чтобы в туалет и душ меня водила ты. Этот вопрос надо решать оперативно, если ты понимаешь, о чём я.

— Да, разумеется. — спокойно ответила Оксана. Она была одета, как тогда, когда они с подругами выпивали: свитер с высоким воротом, очки в большой оправе. Всё это создавало образ зубрилки, обманчивого образа, на который велись все, в том числе и Полина.

— Что дальше? — спросила Полина, отдав поднос.

— Пока никаких распоряжений у меня нет.

— Ну что ж, тогда я очень надеюсь, что ты выяснишь что-то про туалет и душ.

Оксана ушла, закрыв за собой дверь. Полина легла таким образом, чтобы глазами видеть потолок. Она старалась не концентрироваться на камере, но очень быстро поняла, где та расположена. Она находилась в углу между потолком и стеной. Это была небольшая сфера, похожая на мячик, но в центре её поблескивал глазок, который, по всей видимости, снимал всё, что происходило.

Полина ещё раз попыталась уснуть, но вскоре её снова разбудила подруга. Буквально через пять минут она вернулась с ключом от наручников.

— Я прошу тебя только об одном: не дури. Поверь, всё будет намного, намного хуже, если ты попытаешься сбежать.

— Не волнуйся — ответила Полина.

— Оксана отстегнула наручник от трубы, после чего закрепила его на своём запястье. Затем последовали несколько унизительных действий: когда Полина прикрыла дверь и сидела на унитазе, её вытянутая рука находилась вплотную к двери. Здесь, очевидно, камеры не было, но снаружи за дверью они располагались. Полина включила воду, чтобы та журчала, как будто бы она моет руки. Сама же она подошла вплотную к двери и прошептала:

— Оксана, прошу, помоги мне. Я клянусь, мы вытащим тебя отсюда. Он не всесильный. Запомни этот номер и напиши на него одну фразу: "Это сделал Хасанов". Он всё поймёт. — после чего Полина продиктовала номер Паши.

— Напиши, большего я не прошу. Поверь, если ты сейчас думаешь, что не делаешь ничего плохого, он убьёт Пашу, моего возлюбленного, и это будет на твоей совести, если ты не поможешь.

Затем Полина приоткрыла дверь и посмотрела прямо в глаза Оксане. Камера должна была снимать всё это время, но она располагалась в дальнем углу комнаты, и то, что Полина шептала сквозь дверь, не должно было до неё доходить. Оксана посмотрела в ответ и слегка кивнула, давая понять, что её слова не ушли в пустоту.

Глава 45

Паша

«Где ты? У тебя всё в порядке?»

Паша не мог работать, потому что вот уже три часа она не отвечала ни на одно из его сообщений. Это беспокоило его, и он решил написать ещё и Грише.

«Гриша, привет. Где у нас Полина и всё ли в порядке?» — написал Паша, сильно нервничая.

Ответ последовал почти сразу:

«Мы ходили на обед, а потом ей кто-то позвонил и она сказала, что ей надо с кем-то встретиться. Больше ничего не знаю. Да её действительно нет уже давно, я скоро домой пойдут»

«Хорошо. Дай знать, если она появится,» — написал Паша.

«Хорошо,» — ответил Гриша.

Беспокойство окончательно стало его мучать. Никаких других вариантов ему не оставалось, кроме как набрать Хасанова.

— Алло, Леонид, я очень сильно извиняюсь, если вас отвлекаю.

— Да, Паш, никаких проблем. Ты кажется на море?

— Да, дело в том, что Полине пришлось вернуться в Россию.

— Что? Я же говорил этого не делать, Паш, ты что меня не слушал?

— Да, я знаю, но я просил её быть как можно осторожнее.

— Это очень опасные люди, Паш. Если ты не слушаешь моих советов, то я даже не знаю, как тебе помочь в этом вопросе.

— Я понимаю, Леонид. Я ужасно корю себя за это решение. Мне больше некому обратиться. Она уже несколько часов не отвечает, я очень переживаю.

— Ну