Харон обратно не перевозит - Игорь Дубов

- Теперь? Нет. Конечно, нет. Отказаться от состоявшегося Контакта?! Ты понимаешь, что он значит для всей планеты? Ты знаешь, как этого ждут?!

- Ты собирался - я спросил.

- Нет, - Григ отрицательно покачал головой, - вероятность слишком мала. Одно дело - перстень с изображением, другое - реальный Контакт. Думаешь, мне не горько? Но я не могу. Более того, Гном, поступить так значит, по существу, предать Группу. Они ради этого пошли на смерть. Это их завещание. Как же я могу поступить вопреки их воле, перечеркнув их подвиг? Нет, это невозможно. Кстати, где они сейчас?

- Собрались. Следят за допросом. Показать?

- Показать? Нет, не стоит. Сейчас не стоит. Попозже.

Некоторое время он шел молча.

"Победа, - думал он, глядя на когда-то белый, а теперь багровый на темном фоне силуэт Данилова монастыря. - Победа, кровью умытая. Конечно, так не бывает, чтобы она доставалась даром. Но трудно возвращаться одному. Хоть бы кто-нибудь... Но нет - всех убили. Сейчас они еще живы, но все равно их уже убили. Они мертвы. Однако они выполнили свой долг. Я знаю, как это трудно. В первый раз я прошел через это, когда Булкиса на Леде послал меня за тензорный рубеж. Я очень хотел жить, и мне было так страшно, что, я помню, руки немели. Но мне тогда и в голову не пришло отказаться. В таких ситуациях от одного человека бывает зависит все. Тогда от меня зависело спасение сорока человек, и я не мог не пойти. Правда, я вернулся, так уж получилось. Я думаю, это была чистая случайность. Но я вернулся, и с тех пор знаю, как трудно не струсить и не растеряться, а выполнить то, что тебе положено, не надеясь при этом уцелеть. Они тоже не могли поступить иначе. Ведь они выполняли свой долг".

- Что там со временем? - спросил он у Гнома. - Я успею, пока ворота не закрылись?

- Должен успеть, - отозвался Гном. - В крайнем случае, заночуешь в Земляном городе - там подворий хватает. А то попросись на ночлег в Данилов монастырь.

- Нет уж, - сказал Григ. - Я должен успеть сегодня. Мне очень надо. Ты, если что, лучше меня подгоняй.

"Мы все выполняли свой долг, - продолжал думать он. - Я тоже не лгал, не прятался и не предавал. Но вот они погибли, а я жив. И поэтому мне очень тяжело. Хоть бы Старик... Или Чака..."

Он вдруг почувствовал, как скрутило его где-то под сердцем, зажало стальной клешней, вывернуло наизнанку. Даже дыхание прервалось от боли. Он обязан был уберечь ее - любой ценой. И тем не менее он этого не сумел. Расплатой за это должны были стать долгие тоскливые вечера, одинокие и страшные своим одиночеством. Он знал, что именно в такие вечера к нему будет приходить и вставать сзади, за креслом, юная, толком еще не успевшая пожить девчонка, которую он любил. Всей воспаленной кожей внезапно напрягшейся спины Григ вдруг ощутил, как возникнет она из отчетливо сгустившейся тишины, молча глядя ему в затылок своими пронзительно-голубыми глазами, и груз этого молчания показался ему невыносимым.

Теперь он шел, опустив голову, чувствуя, как время от времени сходятся, разрезая лоб вертикальной складкой, его брови, и неведомая сила стискивает зубы, выдавливая на скулах бугристые желваки. Там, на далеких галактических рубежах Зевали, где его учили тщательно выверять каждый свой шаг и детально продумывать любой поступок, он не думал об ответственности за погибших товарищей, рискуя чаще всего самим собой и сражаясь с судьбой один на один.

Здесь, видимо, просто потому, что он был единственным, кто уцелел в этой мясорубке, на него, пригибая к земле, навалилась вся тяжесть случившегося. Не он руководил действиями Группы, и тем более не он заставлял сантеров принимать решения, но все, что обычно распределялось на многих оставшихся в живых, обрушилось сейчас на него одного. Это был его крест. Он должен был знать, что подставляет рамена, еще тогда, когда бежал к ним от Антипа. Теперь ему нести этот крест вечно, до конца дней своих. Правда, если знаешь, во имя чего, то нести гораздо легче...

Уже почти стемнело, когда, миновав Даниловскую слободу, Григ вышел к Серпуховской заставе. Обозы и путники уже давно просочились в ворота, и город теперь поспешно втягивал опоздавших, готовясь закрываться на ночь. Кивнув воротникам, Григ быстро прошел, почти пробежал по Ордынке, мимо затихающей Екатерининской и еще гомонящих стрелецких слобод, перебрался через мост к Москворецким воротам, вскарабкался по крутому откосу на Пожар и наконец оказался в Китай-городе. Когда он добрался до дома Лучникова, было совсем темно.

"Хорошо, что я успел, - думал он. - Увижу хоть на минутку. Ведь это в последний раз. Попрощаюсь - и все. Нельзя уходить, не попрощавшись. Тем более, что теперь - навсегда".

Войдя в проход и растворившись в его темноте, он подтянулся и, перевалившись на ту сторону, спрыгнул между амбарами прямо в густую крапиву. Гном вовремя отключил сигнализацию, но все же его учуяли стоявшие где-то неподалеку лошади. Услышав их тревожное ржание, Григ пригнулся и быстро бросился к дому. К счастью, придержанные через Томпсона собаки молчали, и, пробираясь через двор, Григ вдруг понял, кого искал в тот вечер Барт. Понял - и поразился простоте разгадки. Все повторялось. Сейчас он должен был увидеть самого себя, просящего Группу о помощи.

Неслышно прокравшись сенями, он взобрался по столбу на гульбище, идущее вдоль окон светлицы, где собралась пораженная только что услышанным Группа, и замер, заглядывая издалека в ближайшее открытое окно.

За длинным столом, во главе которого сидел напротив Старика он сам, расположились все те, кого он недавно успел потерять. Еще живые, полные надежд и планов, и одновременно уже мертвые, никем не отпетые и не оплаканные, они собрались здесь на свою предсмертную тайную вечерю, и, глядя на ошеломленных апостолов, готовых принять напутственный поцелуй мессии, Григ ощутил острый и крайне болезненный укол в сердце.

Очень тяжело с недрогнувшим лицом благословлять людей на смерть, еще тяжелее обходить поле, где она поработала своей косой, но самое невыносимое, Григ знал это по собственному опыту, просматривать записи, на которых погибшие еще живы. Сейчас он смотрел даже не запись.

В ярком свете свечей ему отчетливо был виден каждый: сосредоточенно слушающий его Барт, возбужденный Лип, Лонч, успокаивающе положивший ладонь на руку испуганной Чаки, и согбенная спина сидящего ближе всех к окну Старика. Акустика в горнице была устроена так, что с улицы ничего не было слышно. Слова мешались в невнятицу, и надо было подключиться к внутренним камерам, но он и без того знал, о чем идет речь.

- У нас не было другого выхода, - сказал он тогда Лончу, даже не подозревая, что слова, эти будут повторяться еще не один раз, загоняя Группу все дальше и дальше в тот тупик, откуда для нес на самом деле уже никогда не будет выхода. "Умирать лучше всего в бою", - вспомнил он и почувствовал, как бросилась в лицо кровь и сдавило безжалостным обручем виски.