День цветения - Ярослава Кузнецова

Ждет, что ей выдадут толстенную книжищу для непосвященных. О колдовстве и вызывании духов. Или о приручении рахров.

— Почему же, прочитав написанное, ты все-таки рылась в чужих вещах, Альсарена Треверра?

Маленькая Марантина покраснела — рывком, сразу, до ушей. Залепетала, закрыв лицо руками:

— Прости, пожалуйста, я… это получилось случайно, так вышло… извини, я не хотела, я просто разозлилась, разозлилась на Маукабру, мы ведь целое лето хотели ее приручить…

— Рахр не животное. Рахра нельзя приручить.

— Рахр? — вскинулась Маленькая Марантина, — Ты говоришь — рахр? Откуда ты знаешь название этой… ну, ее? На каком это языке?

Исследователь, ишь. А аптечку после ее исследований пришлось в порядок приводить. Перепутала все.

— На их собственном.

— Анх-хе — р-рахр-р, — сказала Йерр, — Р-рахр-р, — и Маленькая Марантина впала в созерцательное сосотояние.

Даже рот приоткрыла.

Кстати, Эрхеас. Там, наверху, еще одна Липучка.

Какая еще липучка, девочка?

Вторая Липучка. Большая. Тоже любопытная. Слушает. Липучке интересно. Подглядывает. Давно. Почти сразу.

Еще один любопытный нос? Тот, из-за кого Альсарена Треверра пыталась выгнать из развалин бродягу?

Вон там, Эрхеас.

— Эй, спускайся.

— Кому это ты? — забеспокоилась Маленькая Марантина, подтверждая мой предварительный расклад. — Там никого нет.

— Спускайся, — повторил я, глядя в пролом галереи второго этажа, — Или помочь?

Слазить за этой второй липучкой, что ли? Или попросить Йерр…

— Куда ты смотришь? Куда вы оба?.. Там никого нет! И не было никогда! — волновалась Маленькая Марантина.

Взметнулась и замерла в нерешительности. Собаки тоже поднялись. На всякий случай.

— Иди сюда, — а то сейчас достану "когти" и сам заберусь наверх, посмотреть на тебя. Все-таки это — мой дом.

Сверху.

Огромная тень.

Сеть.

Я вскочил.

Не уйти.

Накроет.

Дернул нож — разрежу…

Встретился взглядом с Йерр.

Это — Липучка, Эрхеас. Не бойся. Это просто Большая Липучка.

Ну, что Это — Большое, я уже понял. Вбросил нож в ножны.

"Сеть" между тем опустилась за костром, возле Маленькой Марантины и начала складываться, складываться, складываться…

Человек? Человек. Голова, руки, ноги… Крылья? Крылья. Натуральнейшим образом.

Вот тебе и приятель маленькой Треверры.

Помянутая же кинулась к Большой Липучке и попыталась загородить собой гигантскую растопырку, которой едва доходила до плеча. Даже юбку растянула — нет здесь никого, и не было никогда, просто упало сверху что-то совершенно постороннее…

Иллюстрация к Игровке — испуг, растерянность, в перспективе — готовность защищать, но это — в очень далекой перспективе. Лицо жалобное, движения неловкие…

— А… э… ну, это… — бормотание беспомощное, — Он не хотел… мы не хотели… это случайно… Он сейчас уйдет, — схватила странное существо за руку, потянула к двери.

— Ты кто? — наконец выговорил я.

— Да никто! — опять влезла Маленькая Марантина, — Это так, местный дух.

"Местный дух", на ее попытки уволочь себя из залы не реагировавший, обернулся ко мне и с явным трудом изрек на лиранате:

— Здравствуйте, как поживаете, хорошая погода, не правда ли? — и — улыбнулся.

Обнаружились порядочного размера клыки. Хотя, конечно, у Йерр зубы больше раза в три.

— Кто ты? — повторил я.

— Это — мотылек, он говорящий, мы уже уходим, — снова дернула свое сокровище за руку, а зубастый "мотылек" уточнил:

— Мотылек Иргиаро.

Ничего себе мотыльки развелись тут у вас, родные!

— Оставь его в покое, Альсарена Треверра, — сказал я, — Ар, собаки, — показал им пустые руки.

Не надо бояться нас. Мы не тронем, — успокаивала Йерр.

Я попытался оглядеть диковинного Мотылька, но в глаза все время лезла Альсарена Треверра. Что я ее, не видал, что ли?

Крылатый человек придержал свою приятельницу за плечи, начал что-то говорить: по-своему, видимо, вразумляя. Я не понял ни слова, хотя мелодика речи показалась знакомой…

— Мотылек Иргиаро — я, — сказал крылатый, — Я здесь жить. Я рад видеть… увидеть… смотреть… знать… Приятно увидеть. Да.

— Что приятно увидеть? — чувствовал я себя полным идиотом.

Хорошо, что повязка закрывает лицо.

— Он говорит, ему приятно с тобой познакомиться, — перевела Маленькая Марантина, — Взаимно. Всего наилучшего. До свидания, — и принялась снова тащить зубастого наружу.

Но зубастый уходить не хотел.

— Слушай ты, — сказал я, — Не мельтеши. Сядь и успокойся.

— Сам сядь, — огрызнулась она, — Отойди подальше!

Нет, все-таки собаки гораздо умнее своей так называемой хозяйки. Интересно, откуда у этой пигалицы такие псы? Кобелек пожиже, а вот сука… От Паука, откуда. Внучка все-таки.

Я отошел и уселся на место.

— Пойдем, Мотылек, — сказала Маленькая Марантина на лиранате, — Здесь нам нечего делать.

— Нет, — Мотылек отнял у нее свою руку. — Нам есть делать чего. Я должен… обязан… просить… просить жизни. Просить позволить продолжать жить.

Что? Ничего не понимаю.

— Откуда ты?

Может, хоть какой-то из известных мне языков подойдет для общения с ним лучше, чем лиранат?

Мотылек улыбнулся смущенно, клычищи блеснули.

— Оттуда, — показал наверх, — Я жить там. Ты жить здесь. Я — там.

На втором этаже?

— Я хотеть продолжать там… Хотеть…хотел… хочу…

— Хотел бы, — поправила Альсарена Треверра.

— Спасибо, — ответил Мотылек — на найлерте.

Это — найлерт, дубина! Старый найлерт!

— Хотел бы…э-э… — зубасый Иргиаро опять увяз.

— Может, найлерт — проще?

— Да-да! — обрадовался он и выдал длинную фразу, из которой я понял только общий смысл: он живет совсем наверху и просит позволить ему жить там и дальше, потому что раньше, когда пришел сюда, дом был пустой и они не знали, что дом — чужой.

Нет, это — не найлерт. Это — диалект. Диалект Старого найлерта. Причем — незнакомый. Опять встраиваться…

— Совсем наверху — под крышей? — спросил я на Старом найлерте, и крылатый закивал.

Третий этаж — не второй. Там раньше были мастерские. Пусть живет, он никому там не помешает.

— Хорошо, — сказал я. — Кровля моя примет тебя. Пока. Дальше — посмотрим.

Скоро здесь может стать опасно, крылатый. Скоро меня начнут искать. Меня не найдут, а вот ты…

Маленькая Марантина оживилась, шагнула ко мне:

— Понимаешь, он здесь, ну, как бы нелегально. Ну, о нем никто не должен знать.

— Понимаю.

Она протянула ко мне руки: