Алиенора Аквитанская. Непокорная королева - Жан Флори

Орел, которого на фреске в Шиноне Алиенора передает Ричарду, мог бы символизировать передачу власти в Аквитании, как и призыв продолжать борьбу, начатую ею против захвата королем ее герцогства, вплоть до окончательной победы и ее освобождения. Реализм этой сцены (черта, крайне редкая для того времени) отходит на второй план, уступая место ее символическому значению, и вовсе не обязательно отыскивать в ней точное воспроизведение внешности героев или соответствие их тому возрасту, в котором они находились во время отъезда из Шинона. Хронологическая перспектива, как и пространственная, не имела особой ценности в глазах художников того времени, уделявших гораздо больше внимания символам и их значению.

На трех печатях, известных нам на сегодняшний день, на руке Алиеноры восседает птица, которую в основном отождествляют с ястребом, — именно его изображение чаще всего встречается на печатях аристократов[275]. Совсем недавно Э. А. Браун выдвинула предположение о том, что на фреске изображен не сокол, а голубь — она истолковывала это с желанием Алиеноры отождествить себя с английской династией, которая порой использовала эту птицу на эмблемах своей власти[276]. Такая точка зрения тоже довольно спорна, однако она подчеркивает, насколько необходима для наших интерпретаций (по-прежнему гипотетических) идентификация птицы, изображенной на этих аллегорических документах. Увы, степень сохранности изображения, равно как и его точность с художественной точки зрения, не позволяют сделать на этот счет однозначный вывод. Частые уподобления Алиеноры орлу в рассказах того времени и власть, которую олицетворяет эта птица в средневековой символике, привели меня к мысли о том, что на фреске в Шиноне, как и на печатях, изображен орел. Если это так, то мое истолкование, изложенное выше, становится еще более убедительным.

Более, чем когда-либо я настаиваю на том, что после своего освобождения Алиенора велела изобразить в Шиноне — месте ее первого «тюремного заключения», последовавшего за пленением 1174 г., — символическую сцену, представившую в сжатом виде историю ее мятежа, пленения и освобождения (точнее, пророческого возвещения о нем): Алиенора сражалась за то, чтобы помешать своему супругу захватить Аквитанию, принадлежавшую ее сыну, чтобы помочь своим «орлятам» одержать победу над их отцом. Увезенная в плен, но верившая в пророчество Мерлина (которое сбылось к тому времени, когда она заказала эту фреску), при помощи птицы-символа она передала Ричарду — своему «третьему гнездовью», которое позднее должно ее обрадовать, — свою власть в Аквитании и выразила надежду на свое предсказанное освобождение. Пророчество Мерлина было хорошо известно (чему можно найти немало доказательств) просвещенным людям ее времени[277], которые, включая церковнослужителей, в конце концов поверили в него, несмотря на его сомнительное происхождение и двусмысленное с точки зрения христианской доктрины содержание. Разве не утверждал в 1194 г. Цезарий Гейстербахский, что Мерлин, плод любви демона и монахини, предсказал множество событий, и его пророчества сбываются чуть ли не каждый день?[278] И Алиеноре совсем не нужно было обладать острым критическим умом, чтобы без труда распознать в этих пророчествах себя.

6

Королева-пленница

Милостивый по отношению к своим бунтовщикам-сыновьям и побежденным врагам, Генрих II был непреклонен, когда речь заходила о его супруге. Он велит заключить ее в башню в Солсбери. Правда, заключение это не было строгим и полным. Просматривая казначейские свитки, содержащие сведения о королевских расходах, историки уже давно отметили тот факт, что во время плена Алиенора находилась в различных областях королевства, чаще всего в укрепленных городах, под присмотром верных слуг короля, Рауля Фиц-Стефана и Рауля де Гланвиля[279]. Гервазий Кентерберийский объясняет причину такого пристального надзора: король Генрих дошел до того, что возненавидел свою супругу, которую он считал ответственной за мятеж. Он даже рассматривал возможность расторжения брака, ради чего 27 октября 1175 г. вызвал кардинала Угуччионе, папского нунция, которого он осыпал милостями:

«Тот прибыл в Англию в конце октября, где его с почестями принял король и вельможи королевства. В самом деле, король столь сильно ненавидел свою супругу, что помещал ее под надзор в укрепленных, хорошо охраняемых городах, поскольку молва утверждала (dicebatur), что мятеж, о котором мы говорили выше, произошел по совету королевы; казалось, король был готов на все, лишь бы добиться расторжения брака. Сего ради, как говорили (dicebatur), велел он вызвать легата, коего осыпал дарами и услаждал льстивыми речами»[280].

Согласно Гиральду Камбрийскому (распространителю дворцовых сплетен, но при этом прекрасно осведомленному о том, что происходило при дворе), после мира с сыновьями король Генрих, как в свое время египетский фараон, ожесточил свое сердце и вернулся к жизни во грехе: поместив свою жену под строгий надзор, он открыто жил со своей любовницей Розамундой Клиффорд. Играя словами, хронист добавляет, что ее стоило бы назвать «Rose immonde»[281], «поганой Розой». У нас практически нет оснований сомневаться в достоверности этих сведений.

Опасения королевы были довольно серьезны. Она боялась потерять не столько любовь своего мужа (она уже давно ее утратила — если Генрих вообще любил ее когда-либо), сколько корону Англии после расторжения или аннулирования брака в силу кровного родства, — именно так двадцатью двумя годами ранее она лишилась французской короны. Но на этот раз у нее очень мало шансов вступить в очередной брак из-за преклонного возраста: королеве был уже пятьдесят один год.

Однако этой опасности помешали два обстоятельства. Первое — упорное сопротивление Святого престола. Посланец папы не уступал. Несомненно, он решил, что король Англии хочет развестись с Алиенорой, чтобы жениться на своей любовнице, — ход, формально запрещенный церковным законодательством. Второе — внезапная смерть ее соперницы Розамунды Клиффорд. В 1176 г., тяжело заболев, она удалилась в монастырь Годстоу, где в конце года ушла из жизни. Поздние легенды, благоволившие юной любовнице короля, превратили Алиенору в безжалостную волчицу, пришедшую убить Розамунду в покои дворца, сооруженного для нее королем; однако все они лишены оснований и не выдерживают критики — ведь в то время, о котором идет речь, королева сама находилась в плену и была лишена возможности отомстить.

Впрочем, не возникало ли у нее подобной мысли? Можно в это поверить. Ведь угроза для Алиеноры возрастала по мере того, как король все сильней влюблялся в Розамунду. Свидетельством этого может быть занятная история, рассказанная Рожером Ховденским. В ней говорится о посещении епископом Гуго Линкольнским монастыря Годстоу, что неподалеку от Оксфорда, где была погребена Розамунда. Будущий святой Гуго заметил в церкви гробницу, драпированную шелковой тканью и окруженную восковыми свечами, что говорило о глубоком почтении, какое выказывали этому месту монахини. «Кто покоится в этой могиле?» — спросил он. «Розамунда, — ответили ему монахини. — Она была в такой милости у короля, что тот из любви к ней осыпал милостями и монастырь, вплоть до сего времени остававшийся бедным: он передал нам множество даров и заплатил за то, чтобы ее могилу всегда почитали и зажигали подле нее свечи». Тогда епископа обуяла «священная ярость»:

«И ответил им епископ: „Вынесите ее отсюда, ибо была она нечестивой женщиной, а любовь короля к ней была незаконной, нарушавшей супружескую верность. Похороните ее рядом с другими мертвецами вне церковных стен, из страха, чтобы христианская вера не была принижена сим поступком, и чтобы было сие назиданием другим женам, дабы берегли они себя от внебрачных связей, от недозволенных прелюбодейных союзов”. Они же сделали то, что велел им епископ — взяли тело ее и погребли его за пределами церкви»[282].

На этой стадии «дознания» есть все основания спросить себя, в какой степени личные переживания королевы руководили ею, когда она поддерживала восстание своих сыновей и, вполне возможно, была его подстрекательницей. Браки в те времена, как мы уже объясняли, были политическими, и при их заключении любовь, как правило, сбрасывали со счетов. Тем не менее, впоследствии она могла возникнуть между супругами. К тому же следует заметить, что отнюдь не все жены мирились с «проделками» своих мужей, считавшимися «естественными». Тому есть немало подтверждений даже в семействе Алиеноры и Генриха. Так же в конце X в. обстояло дело с Гильомом Железная Рука (сыном Гильома Кудельная Голова и Адели Нормандской) и его супругой Эммой Блуаской, дочерью графа Тибо Плута. Благочестивая Эмма задумала основать монастырь в Майезе, когда узнала (и опять благодаря ходившим слухам) о неверности мужа. Месть супруги, судя по рассказу монаха Пьера де Майезе, была жестокой и показательной: