Ангелов в Голливуде не бывает - Валерия Вербинина

– Толкателя? – переспросила я, озадаченная.

– Да. Того, кто будет тебя продвигать. Режиссера или антрепренера.

– В кино он называется продюсер, – заметила я.

– Ты меня поняла, – кивнула мать. – Ищи себе продюсера или режиссера. На актеров время не трать: они озабочены только своей карьерой. Если бы ты работала в театре, я бы посоветовала тебе обратить внимание на драматурга. Книпперша, – она холодно улыбнулась, потому что терпеть не могла эту актрису, – отхватила себе Чехова и правильно сделала, потому что хороший драматург всегда сможет написать для жены выигрышную роль. Но если правда то, что я слышала, в кино сценарист – чуть больше, чем никто. Так что либо продюсер, либо режиссер – если, разумеется, ты всерьез намерена сделать карьеру. И еще: если до тридцати ты не станешь кем-то, лучше уходи из профессии. После тридцати тебя в ней ничего хорошего не ждет.

– Ну, я всегда могу вернуться к машинке, – сказала я. – Хотя работы сейчас очень мало, и платят за нее гроши. Одна знакомая говорила, что вынуждена печатать тысячу конвертов с адресами за полтора доллара.

– Тогда уж лучше сниматься в массовке за десять долларов, – пожала плечами мать. – Хотя, конечно, все это вздор. Если твое имя не стоит крупными буквами на афише, ты никто.

Я замялась. В письмах, которыми мы время от времени обменивались, мы редко затрагивали тему денег. Я знала, что во время краха мать потеряла часть наследства Герберта, которую Павел Егорович вложил в акции. С другой стороны, они жили все в том же уютном доме, и в саду на яблоне по прозвищу «жадина» по-прежнему висели потемневшие яблоки, которые она упорно не желала отдавать.

– Скажи мне правду, – начала я. – Вам нужны деньги?

– С чего ты взяла? – удивленно спросила мать.

– Ну, аренда дома… разные траты…

– Какая еще аренда – мы купили дом, и теперь он наш, – отмахнулась мать.

– Купили?

– Ну да! До краха хозяева не хотели его продавать. То есть они были не против, но заломили цену, которую мы не могли себе позволить. А потом недвижимость упала в цене. Ты бы видела, как я торговалась! – хохотнула мать. – Хватило в итоге на дом с участком и еще немного осталось. Так что учти, дом теперь наш, а когда мы умрем, он достанется тебе. И тебе всегда тут рады.

– Знаешь, – помедлив, признала я, – меня пугает, что кризис все никак не кончается. Миллионы людей стали нищими, в стране растет всеобщее озлобление… Ты… ты никогда не думала, что в этих условиях рискованно что-то здесь покупать? Не окажется ли так, что мы бежали от одной революции, чтобы нарваться на другую…

Мать поглядела на меня острым взглядом, который я редко у нее замечала.

– Представляешь, мы перед покупкой дома как раз обсуждали это с Пашей, – серьезно сказала она. – Он уверен, что тут не будет никакой революции. Американцы неспособны проникнуться идеей, к которой не прилагается банковский счет. В этом сила и слабость этой нации.

В начале 1931 года я снялась в нескольких массовках и почувствовала, что с меня хватит. Я не видела для себя перспектив в профессии, а совет матери – найти себе продюсера или режиссера – казался мне верхом наивности, потому что я каждый день видела девушек, которые пытались сделать карьеру в Голливуде через постель, а в результате приобретали только репутацию легкодоступных шлюшек, которых имели все кому не лень. Как-то одна костюмерша спросила, не желаю ли я поработать манекенщицей в модном магазине. Платить обещали по шестьдесят долларов в неделю. Я устроилась на работу, и какое-то время все было прекрасно, пока я не встретила Тома Портера. Этот блондин спортивного вида был на шесть лет старше меня, занимал денежную, но не слишком обременительную должность в крупной фирме, куда поступил после университета, и производил самое приятное впечатление. Самое главное, что он казался бесконечно далеким от моих предыдущих увлечений – жизнерадостного эгоиста Тони, которому я была интересна лишь из-за его соперничества с братом, и психопата Рэя, который вознес меня на воображаемый пьедестал. Жизнь еще не научила меня, что эгоисты и даже психопаты могут доставить гораздо, гораздо меньше проблем, чем приятные, улыбчивые, спортивные джентльмены с высшим образованием.

Итак, у меня завязался роман с Томом, включавший подарки, дорогие букеты, заверения, как я много для него значу, и проч., и проч. Развязался он сразу же после того, как я поняла, что жду ребенка, и предложила узаконить наши отношения.

Тут я сразу же узнала, что я, оказывается, меркантильная золотоискательница, что Том вообще не уверен, что ребенок его, и что я нарочно завлекала его, чтобы использовать. Кроме того, о свадьбе не может быть и речи, потому что он уже женат.

Я проплакала целый вечер, забившись в угол спальни. Мне хотелось умереть, и мое желание едва не исполнилось после того, как я решилась на аборт. После него начались осложнения, и я серьезно заболела. Все деньги, которые оставались у меня к тому моменту, ушли на врачей; пришлось также продать украшения, которые Том мне подарил. Я была уверена, что с моим прошлым статистки и манекенщицы смогу кое-что заработать, как только встану на ноги, но я не учла, что болезнь отразилась на моей внешности. В магазине сказали, что я слишком плохо выгляжу для того, чтобы к ним вернуться, а в актерском бюро развели руками и объявили, что не могут мне ничего предложить.

Я приехала домой и в холле увидела миссис Миллер. Сегодня был день платы за квартиру, но у меня оставалось только полтора доллара на бензин и еду – больше ничего.

– Миссис Миллер, – сказала я, – мне очень жаль, но я не могу вам заплатить. Я съеду, и вы можете сдать квартиру хоть завтра.

– Куда это вы собрались съезжать – в ночлежку, что ли? – проворчала миссис Миллер. – Оставайтесь, я вас не гоню.

Я растерялась и забормотала что-то о том, что я могу не найти работу и через неделю, и через месяц, потому что на каждую вакансию сейчас толпы соискателей, и миссис Миллер может потерять деньги…

– Я уже сказала вам, что вы можете остаться, – сухо ответила моя собеседница. – Потерю вашей платы я как-нибудь переживу, поверьте.

Я всхлипнула и, даже не поблагодарив ее, побежала вверх по ступеням.

На следующий день я позвонила в актерское бюро с вопросом, есть ли работа, а потом принялась обзванивать подряд знакомых ассистентов, всех, кто мог подать мне хоть какую-то надежду. Десятки фильмов снимались на студиях, но ни в одном из них для меня не было места даже в качестве статистки. В газете мне попалась заметка о том, что Роберт Уэйман снимает фильм с большим количеством массовых сцен, и я стала искать Айрин, но по телефону ее не могли или не хотели найти. Тогда я решила поехать на студию «Стрелец» и объяснить ей свое отчаянное положение. В конце концов, я согласна была на любую работу – хоть подбирать туфли актрисам, хоть работать хлопушкой. И только подъезжая к студии, я вспомнила, что у меня нет пропуска и, значит, я не смогу войти.

Я решила дождаться Айрин возле студии и сумела припарковаться неподалеку от входа. На тротуаре стайка по-щенячьи восторженных поклонниц караулила очередную звезду. Со стороны студии к шлагбауму подъехал массивный «Роллс-Ройс», и девицы экстатически завизжали. В машине сидел Стюарт Хэмилтон, самый известный актер студии – я сразу узнала его по классическому профилю, который камера запечатлела уже не в одном десятке фильмов. Машина выехала за шлагбаум и притормозила, после чего ее облепили поклонницы. Ослепительно улыбаясь, Хэмилтон подписал фотокарточки и программки, которые ему совали через опущенное стекло. Он прямо-таки лоснился от самодовольства. Его улыбка словно говорила: вот он я, баловень судьбы, принц Голливуда, чье фото достаточно поместить на обложку любого журнала, чтобы тираж продался без остатка. В моем взвинченном состоянии соседство с Хэмилтоном представлялось утонченной издевкой небес над моим бедственным положением. Если бы в тот момент у меня под рукой была граната, я бы, честное слово, не задумываясь метнула ее в салон «Роллс-Ройса». Как видите, невзгодам очень легко сделать любого из нас анархистом, коммунистом и каким угодно истом, готовым – хотя бы в воображении – истреблять себе подобных.

Раздав автографы, Хэмилтон уехал, а я осталась наедине со своими мыслями, и были они одна чернее другой. Может быть, Айрин нет на студии; может быть, она уже уехала; я не общалась с ней месяца три, и не исключено, что она больше не работает с Уэйманом. Минуты бежали, ползли, ковыляли, с территории студии выехало еще несколько машин, но никого из знакомых мне людей там не было. Решив подкрасить губы, я достала сумочку и, увидев себя в зеркале, оторопела. Фильмы ужасов только начали снимать, и в мае 1931-го я мало что о них знала[16], не то решила бы, что мне определенно стоит попробоваться на роль мумии или ходячего трупа. Лицо бледное, под глазами огромные синяки, кожа обтянула скулы, прическа попросту ужасна. Подручными средствами я принялась приводить себя в порядок: причесалась, накрасилась, кое-как замазала синяки, наложила на ресницы два слоя туши, и странным образом мне стало немного легче. Порепетировав перед зеркалом улыбку, чтобы она не выглядела ни вымученной, ни натянутой, я повязала на шею пестрый платок, чтобы отвлечь внимание от исхудавшей фигуры. Если сегодня мне не удастся поймать Айрин, завтра надо возобновить поиски работы, но если в ближайшее время я ничего не найду, придется оставить Лос-Анджелес и ехать к матери. Наши отношения стали гораздо лучше после того, как я повзрослела и поселилась отдельно, но она ведь не удержится от фразы вроде «А я тебе говорила», и не удержится тысячу раз, если не больше.