Тайна двух лун (СИ) - Грациани Ксения

– Почему ты так говоришь? Она для меня как сестра.

– Нет, нет, – покачала головой соперница, – Нита никогда не полюбит тебя, как сестру, а ты никогда не полюбишь её так, как она хотела бы, чтобы ты её любила.

– О чём ты? – оторопела Аламеда.

– Только не говори, что не знала, – зло рассмеялась Муна. – Ниту никогда не интересовали мужчины. Она сама как мужчина, по ошибке заточённый в женском теле. Нита любит тебя, неужели ты этого не видишь? Не замечаешь её молчаливых страданий… Как же глухо твоё сердце Аламеда, как же черство… Наверняка, оно никогда не любило и не болело…

– Ты ничего обо мне не знаешь и не смеешь так говорить, – колючий холод разрастался в душе Аламеды. Кто она такая, эта Муна, чтобы винить её…

– И не хочу знать… – ответила та с презрением. – Ты приносишь всем одни мучения. Просто оставь Арэнка, иначе я целое племя настрою против тебя, пока он сам не разочаруется в своём выборе.

– Ты угрожаешь? – грустно усмехнулась Аламеда.

– Мне не остаётся другого.

Муне действительно нечего было терять – Аламеда читала это в полных отчаяния глазах соперницы. Отчаяние, на которое толкали её неразделенные чувства. Но в эту минуту Аламеде совсем не было её жаль. Как она смеет называть её чёрствой? Хотя… наверное, Муна права: со смертью Роутэга сердце Аламеды превратилось в камень. В прошлой жизни ей выпала удача любить и быть любимой. Хоть недолго, но она была счастлива. Дозволено ли теперь Аламеде лишать этого другую, пусть та и ненавидит её?

А вдруг прав Доктор, и судьба даёт ей ещё одну возможность, вместо потерянной любви даря ей новую? Может быть, когда-нибудь Аламеда полюбит Арэнка так же, как раньше любила Роутэга… Но как же месть? Что же, всё забыть? Неужели она сможет вот так просто жить здесь, строить своё новое счастье, искать Водные Врата, зная, что Роутэг останется неотмщенным?

Аламеда чувствовала себя совершенно потерянной, мечущейся между многих огней. Предательские слёзы стали накатывать на глаза. Она отвернулась.

– Арэнк – не трофей, пусть выбирает сам, – подавив подкатывающий к горлу ком, сказала Аламеда и пошла прочь, с каждым шагом опасаясь, что Муна вот-вот догонит её, будет снова уговаривать и умолять, увидит её слёзы, но позади стояла лишь угрожающая тишина…

21. Мистерии Юнга

Открыв глаза, я увидел, что до сих пор лежу на кушетке в своём кабинете, за окном падает пушистыми хлопьями снег, а в камине потрескивают поленья. Мне потребовалось ещё несколько секунд для осознания того, что едва произошло. Я ввёл себя в самогипноз и сумел проникнуть в собственный сон. Лула оказалась права, я мог контролировать связь, которую установил с Аламедой, войдя с ней в контакт во время сеанса гипнотерапии. Невероятно… Настолько невероятно, что не может быть правдой, но это свершилось. Я находился там, в странном мире топей, болот и невообразимых, словно доисторических лесов. Пробирался по надводным корням деревьев не во сне, а физически, но одновременно находясь в собственном кабинете, на врачебной кушетке. Возможно ли это? Способности и непостижимость человеческого сознания поражали мой ум. Я пока не знал как именно уничтожить Аламеду, но пообещал себе выяснить это. Возможно, мне понадобится снова найти цыганку и спросить совета у неё.

Но в то же время меня одолевали сомнения. Вдруг всё это не более, чем игры моего воспалённого воображения? Что если любовь к Лиз довела меня до настоящего безумия, а Лула, Аламеда, моё путешествие в другой мир, – всего лишь симптомы болезни? Я слышал, даже Юнг неоднократно вызывал у себя состояние транса, чтобы пуститься в визуальные странствия, и позже всерьёз беспокоился о том, что ему грозит психоз и шизофрения…

В сочельник я находился в клинике. Родителям сказал не ждать меня на Рождество. Сослался на занятость, хотя на самом деле почти все мои пациенты разъехались по домам, но я даже мысли не допускал о том, чтобы оставить Лиз одну. К счастью, заведующий и большая часть персонала тоже отсутствовали, а значит, я мог надеяться на долгожданную встречу. Арольд, предвидя мои намерения, приставил к Лиз сразу же двух медсестёр. Старая Анна, по слухам вот уже тридцать лет вообще ни разу не покидавшая «Голубой Лес», за что-то невзлюбила меня с первого дня, как я появился в клинике. Зато вторая, молоденькая Мария, возможно, и не питала ко мне безоговорочной симпатии, но хотя бы коршуном не смотрела и к тому же была болтлива. Я попросил её зайти ко мне в кабинет под несуществующим предлогом: разобрать бумаги выписавшихся. С работой она справилась очень быстро: делать особо было нечего.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

– И вот ещё что, Мария, – сказал я, когда она закончила, – у меня до сих пор лежат документы миссис Родрик. Передайте их доктору Арольду, ему они могут пригодиться. Кстати, как у неё дела?

Медсестра замялась немного, поправляя рукой свои короткие, осветлённые по моде волосы. Видимо, Арольд запретил персоналу обсуждать со мной состояние Лиз, но природная болтливость Марии взяла своё.

– Бедняжку так и мучают навязчивые сны, но теперь гораздо чаще, чем прежде, – сказала она, пожав покатыми плечиками, – а дневные приступы мы видим каждый день. Доктор Арольд уже несколько раз менял препараты. Она с них такая кроткая, тихая, но от приступов они не спасают. Бедная девушка, болезнь оказалась сильнее её. Подумать только, столь стремительное ухудшение и в таком молодом возрасте…

– Прежде Лиз очень помогала музыка, – прервал я щебетание Марии. – Она и сейчас играет на гитаре?

– Бывает, по вечерам, едва уймётся головная боль, но недолго. Побренчит чуток и убирает инструмент… А как раньше играла, помните? Часами сидела…

– Да, великолепно играла… Постойте-ка, – я сделал вид, будто внезапно спохватился, – где же они… куда я их задевал… Ах вот, на днях пришла посылка из Штатов на её имя. Внешняя упаковка с адресом совсем намокла от снега и раскисла, я её выбросил. Вот, внутри были ноты и пластинка. Передайте Лиз, она, наверняка, обрадуется посылке. Возможно, у неё снова проснётся желание поиграть на гитаре.

– Конечно… Я передам, – сказала Мария, забирая документы и подарок. В её голосе прозвучало сочувствие: кажется, она не поверила мне, но пожалела.

Праздничный ужин накрыли в общей гостиной главного корпуса. За длинным столом, украшенным по центру ёлочными композициями из живых сосновых веток с гирляндами и стеклянными шарами, собрался персонал и оставшиеся пациенты обоих отделений. Старшая медсестра предусмотрительно посадила меня и Лиз по разные его концы, ещё и на одной и той же стороне, так чтобы я вообще не смог увидеть её из-за голов сидящих между нами людей. Повара «Голубого Леса» превзошли самих себя, приготовив к сочельнику потрясающее фондю, но даже пряный аромат белого вина и мускатного ореха не смогли пробудить во мне аппетита, достойного этого вкуснейшего блюда. Весь вечер я ловил малейшие движения на дальнем конце стола, чтобы хоть краем глаза увидеть Лиз, но мне пришлось довольствоваться лишь созерцанием изящных кистей её рук, которые изредка тянулись к какому-нибудь блюду или поднимали бокал с водой. Я не видел её лица, но чувствовал, что она сама иногда смотрит на меня сквозь всех разделяющих нас пациентов и их медсестёр.

Больных увели в десять вечера, как полагалось по распорядку, сразу же после рождественского пирога. Лиз, будто нарочно, окружили другие пациенты и сопровождавшие их медсёстры, и мне так и не удалось встретиться с ней взглядом, но я заметил, как же стало ей велико её прекрасное кремовое платье – она очень сильно похудела. Внезапно Лиз сама обернулась, словно ища кого-то глазами. Наши взгляды встретились, и я понял, что искала она именно меня. На полсекунды я почувствовал себя невероятно счастливым, пока вычурный чепец Анны, вновь не загородил её от меня. Ничего Лиз, продержись ещё немного, скоро я избавлю тебя от Аламеды, подумал я, глядя ей вслед.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Все разошлись, прислуга убрала гостиную от остатков недавнего пиршества. Я сидел в одном из кресел, составленных вокруг камина, и пил бренди с мистером Бейтсом. На столике перед нами стояла початая бутылка. Отец Патрика лично приехал в клинику, чтобы отвезти сына домой на Рождество, но тот наотрез отказался. Холёное, с аккуратной густой бородой лицо железнодорожного магната, его безупречный костюм и аристократические манеры выдавали в нём очень состоятельного человека и крупного дельца, не привыкшего к уступкам. Бейтс несколько дней ругался с сыном, но так и не смог уговорить его на поездку.