Яростный клинок - Дэвид Геммел

— Надеюсь, ты ошибаешься.

Двери княжеского зала распахнулись, и толпа повалила наружу, направляясь к воротам и извилистой тропинке, ведущей к деревне.

— Тебе пора вернуться, — сказал брат Солтайс. — Невежливо заставлять правителя ждать.

Юноша протянул ему руку.

— Спасибо большое. И прошу прощения за свое неучтивое поведение.

— Не стоит извиняться. — Брат Солтайс улыбнулся и пожал протянутую руку. — Теперь ступай и выбери себе меч и коня.

Риганте всегда праздновали смерть зимы и начало нового лета; Бельтайн был радостным и веселым днем. Девушки из Трех Ручьев и ближайших поселений надевали самые красивые платья и украшали волосы зелеными листьями и свежими цветами. Юноши, раздевшись до пояса, разрисовывали лица и тела синей краской из вайды <Растение, из которого в древности получали краску. — Примеч. пер.> , прыгали через костер, бегали наперегонки и боролись. Когда темнело, люди собирались в центре деревни и танцевали, взявшись за руки, вокруг Старейшего Древа, а потом веселым факельным шествием проходили мимо всех домов, через Три Ручья и обратно к месту праздника.

Бануин наблюдал за этим с любовью и с завистью одновременно. Близость риганте друг другу, их единство и удовольствие, которое они получали от общения с друзьями, радовали его, но радость эту он не мог с ними разделить. Не только потому, что был иностранцем. Торговец всегда оставался человеком-одиночкой и не мог стать частью целого. Он понимал необходимость в духе единства в деревне — эти люди зависели друг от друга. Успех или неудачи каждого отражались на жизни всего сообщества. Бануин отличался от них. Ему нравились риганте, но в толпе он чувствовал себя чужим и одиноким.

На другой стороне поляны, где проходил пир, Иноземец увидел Коннавара; тот пил и смеялся с друзьями, среди которых сидел и калека Риамфада. Даже отсюда Бануин видел ужасные шрамы на теле своего юного друга. Он поежился. Назвать его выздоровление чудом — значило слегка преуменьшить правду. Справа от него Руатайн разговаривал с вдовой Пелейн. Ее мужа, толстого пекаря, хватил удар, и он умер шесть дней назад. Ворна сказала, что у него отказало сердце. Не похоже, что Пелейн сражена горем; Бануина позабавило, как она пыталась кокетничать с Руатайном. Женщина то и дело проводила рукой по своим черным волосам, не сводя взгляда с лица собеседника. Слева от торговца Мирия беседовала с Борной и чернобородым друидом, братом Солтайсом. Каждые несколько секунд она бросала взгляд на Руатайна, лицо ее оставалось бесстрастным, однако в глазах посверкивала ярость.

Ближе к полуночи Бануин тихонько сидел у Старейшего Древа и держал в руках шестую кружку крепкого эля, глядя, как в свете костров кружатся юные танцоры. К нему подошла бывшая колдунья Ворна и села рядом. За последние несколько недель она прибавила в весе и неожиданно помолодела. Бануин, к своему удивлению, нашел ее весьма привлекательной. Он заглянул в свою кружку. Неужто так мутит мозги эль?

— Ты не танцуешь и не поешь, — промолвила Ворна. — Просто сидишь и смотришь.

— Это доставляет мне радость. Я люблю риганте и их обычаи.

— Я тоже.

Музыка смолкла, дудочники отправились освежиться.

— Хочу заметить, что и ты не танцуешь, Ворна. И не поешь… Она улыбнулась, прислоняясь спиной к могучему дереву, и взглянула на месяц сквозь ветви.

— Я танцую в своем разуме и пою сердцем.

— Голос у тебя счастливый.

— Веселый. Я выпила слишком много вина. Но я и счастлива. Пришла весна, мой народ пережил зиму.

— Дело не только в этом. — Бануину приходилось говорить громче, потому что снова началась музыка.

Ворна улыбнулась в ответ.

— Да, не только. Впервые за всю жизнь я чувствую себя живой. Мое сердце открыто. Магия дарует силу и знания, однако она отделяла меня от моего народа. И в каком-то смысле от себя самой. Теперь я чувствую, что стала целой. Завершенной. Понимаешь?

— Нет, но рад за тебя.

— Потанцуешь со мной, Иноземец?

— Пожалуй, — ответил он, осторожно поставил кружку на стол и поднялся на ноги. На мгновение земля покачнулась, затем Бануин взял женщину за руку, и они присоединились к другим танцующим в лунном свете.

Он был не так пьян, как опасался, и двигаться в такт музыке, кружась и подпрыгивая, оказалось несложно. Радость народа риганте наконец коснулась его сердца. Ощущение было странное, и Бануин потерял счет времени. Потом Ворна взяла его за руку и увела прочь.

Они оказались возле его дома. На двери только щеколда. . Отодвинув ее, Бануин отворил дверь и поманил за собой Ворну. Та заколебалась.

— Может быть, мне не стоит входить…

— А может быть, и стоит, — отозвался он, нежно улыбаясь. — Давно порог моего дома не озаряла женщина. С тех пор как умерла жена…

На лице Бануина отразилась боль воспоминаний. Ворна подошла к нему ближе.

— Прости, Иноземец. Когда я владела силой, мне многое было открыто.

Он поцеловал ее руку.

— Не печалься. И не проси прощения. Она была славной женщиной. Мне следовало бы чаще о ней вспоминать, хотя это всегда так больно.

Они постояли немного рядом, наслаждаясь близостью друг друга.

— Я никогда не была с мужчиной, — проговорила Ворна. Он заглянул в ее синие глаза и прочел там страх и одиночество.

— Это тоже танец своего рода, — мягко ответил Бануин. — Потанцуешь со мной, Ворна?

— Думаю, да, — сказала она.

Риамфада начинал засыпать. Он не мог пить вино — оно горело у него в груди огнем, и не смел пить эль — боялся обмочиться. Весь пир он тихо сидел, глядя, как веселятся друзья, и получал от этого большое удовольствие. Юноша откинулся на V-образную доску, которую вбили в землю специально для него, чтобы он не упал, и укрылся тяжелым одеялом.

Гованнан танцевал с девушкой из поселения, располагавшегося в тридцати милях от Трех Ручьев. Он несколько раз запутался в собственных ногах, но она притворялась, будто не заметила. Коннавар не танцевал, и Риамфада заметил, как он смотрит на Ариан по другую сторону костра. Та отплясывала с несколькими мужчинами к неудовольствию Касты, ее молодого мужа, мрачно сидевшего неподалеку. Справа от него сидел Браэфар, рассматривая ожог на ноге. Юноша пытался перепрыгнуть костер с другими, старшими ребятами, но упал и обжег колено горячими углями, поэтому теперь пристроился рядом с младшим братом, восьмилетним Бендегитом Браном, свернувшимся клубочком возле седого старого пса Кавала.

Риамфада зевнул и огляделся в поисках отца. Гариафа сидел на скамье рядом с правителем, оба пили и смеялись. Риамфада натянул на худые плечи плащ. Грудь пронзила боль, и он глухо застонал. Не следовало посыпать мясо специями Бануина.