Патологоанатом. Истории из морга - Карла Валентайн

оно способно остановиться, а потом снова начать сокращаться. Эти мысли заставляли меня ощутить собственное сердцебиение, словно мое сердце спешило подтвердить свою выносливость и силу. В мультипликационном фильме восьмидесятых «Властелины вселенной» Хи-Мен, поднимая свой меч, восклицал: «Силой серого черепа!», и свет, исходивший от меча, преображал его. Мне всегда хотелось сделать то же с сердцем – поднять его над головой и закричать: «Силой сердца!»

Конечно же, я никогда этого не делала.

Я не единственная, кто понимает величие сердца. Теперь, работая в музее, я учу людей консервировать органы в стеклянных сосудах, используя известные мне методы. Я всегда предоставляю выбор – почки или сердце, и ученики всегда выбирают сердце. Они подсознательно сразу тычут в него обтянутыми латексом пальцами и рассуждают (обычно студенты работают парами), а потом обмениваются готовыми препаратами: «Прими мое сердце, дорогая», и так далее.

Сердце – очень хрупкая, но и одновременно очень мощная вещь. С одной стороны, оно очень выносливое, потому что, как говорил Гален, «ни один орган не выполняет такой долгой и тяжкой работы». Но, с другой стороны, сердце – очень хрупкий орган, который можно растоптать, как нежный цветок.

Должно быть, я задумалась слишком надолго, потому что Крис крикнул мне: «Пошевеливайся, девочка, нам надо спешить. Посмотрим, кто управится первым. Проигравший кормит всех обедом!»

Так как в прозекторской было шесть столов – намного больше, чем в ливерпульском муниципальном морге – мы работали с пятью или шестью взрослыми покойниками в день, и я не могла здесь уклониться от вскрытия тучных больных; в «Метрополитен» никто не делал скидок на мой малый рост. Каждую неделю один из техников освобождался от вскрытий, чтобы заниматься бумажной работой или вскрытием новорожденных, а остальные два или три техника занимались взрослыми. Так как нас было мало, то все умели делать всё, и вскрытия заканчивались к десяти часам утра. К такому распорядку я не привыкла. В муниципальном морге я привыкла к двум вскрытиям в день и написанию протоколов после вскрытий, что мы обычно заканчивали к часу дня. Я привыкла к тому, что представители похоронных бюро либо привозили трупы после обеда, либо забирали тела для похорон. В Ливерпуле я была практиканткой, поэтому в мои обязанности входило открывать двери на звонок и заниматься канцелярской работой. Я открывала двери так часто, что у меня выработался павловский рефлекс на звонок. Теперь, когда для канцелярщины и контактов с посетителями был выделен специальный человек, мне уже не приходилось так часто отвлекаться. Кроме того, у нас здесь был домофон, а не дверной звонок.

Ситуация в «Метрополитен» неизбежно должна была какое-то время казаться мне странной и необычной. Одним из неприятных открытий стала одна вещь, характерная для Лондона (или, может быть, только для моей новой работы) – это постоянное употребление нецензурных слов. Я привыкла к тому, что эта брань во время ссоры заставляла замолкать всю компанию. Но в «Метрополитен» нецензурно выражались на каждом шагу и в любой ситуации. К этому я так и не смогла привыкнуть.

Я не знаю, каково это – иметь детей, но думаю, что я приобрела некоторое представление об этом, поработав в госпитале «Метрополитен». Идя туда работать, я знала, что там работают одни мужчины, но в отличие от смешанного состава, работавшего во временном лагере в Лондоне, здесь положение было совершенно иным. Было слишком много тестостерона в тесном замкнутом пространстве. Из младших техников Джош был постарше и привносил в обстановку некую толику рассудительности и здравого смысла, но Райану надо было всегда проявлять свою самоуверенность. Я мысленно называла их «трио террористов» (из их списка я исключила Джоша), хотя все четверо приходились друг другу либо родственниками, либо близкими друзьями, которые знали друг друга, как облупленных. В результате они составляли замкнутую группу, куда посторонним, в том числе и мне, вход был строго воспрещен. Для них я оставалась аутсайдером.

Кажется, я никогда в жизни не находилась внутри такого сплоченного, чисто мужского коллектива, и было понятно, что неизбежно настанет момент, когда у меня возникнут большие проблемы. Я была для них слишком ранима и уязвима. Хотя я обладаю достаточно твердым характером, среди этих мужчин я чувствовала себя хрупким цветком. Я просто попала в неподходящую для меня ситуацию. По этой причине, когда я оглядываюсь на время своей работы в «Метрополитен» среди этих «веселых» мальчиков, я стараюсь думать о них хорошо, несмотря на все их выходки. Они постоянно всех подначивали, плоско шутили, не думая о том, что их шутки могут оскорбить человека, неважно, работающего с ними или постороннего.

К нам часто приезжал агент одной похоронной конторы. У этого человека была покалечена и изуродована рука. Двое моих коллег, ведя с ним разговор и стараясь сохранить вежливость, тем не менее, все время старались употребить слово «рука», словно соревнуясь, кто из них произнесет его чаще.

– Тут я могу предложить тебе руку, – говорил один, интонацией выделяя это слово.

– Нет, не надо. Думаю, что он и сам настолько рукастый, что справится, – отвечал другой, гнусно подмигивая.

– Ну, если ты передумал, то мы все положим руки на стол, – говорил на это первый.

Я понимала, что агент прекрасно видел, что над ним издеваются, старался не обращать внимания на придурков и быть выше их, но ему, должно быть, нелегко давалось это спокойствие. Мне было плохо, и не столько от работы, сколько от общей неустроенности, вечной суеты и беспокойной атмосферы. Это был какой-то коктейль сплошного негатива. Может быть, я, действительно, попала на индейское кладбище? Через два месяца я смогла снять себе дешевую квартирку в Лондоне, у станции метро и в десяти минутах ходьбы от «Метрополитен». Прощание с ГУЛАГом приободрило меня, но все же я продолжала и теперь делить жилье с чужими людьми – из-за высоких цен на съемное жилье в Лондоне. После того, как я привыкла жить в Доме Розы, то, что происходило со мной теперь, было падением по лестнице вниз.

Мы все рождаемся на свет с определенным запасом душевных и физических сил, а потом учимся становиться сильнее. Признаю, что в то время я отнюдь не чувствовала себя сильной. Я была одна и одинока, мне приходилось работать с семи часов утра, а по вечерам ходить в спортзал, лишь бы подольше не приходить в дом, где меня окружали чужие люди, и от всего этого я стала сильно уставать. Даже мой далекий друг начал чувствовать, что со мной что-то не так, слыша мой голос во время наших