Обнаженное солнце (сборник) - Амброз Бирс

— Романтические бредни. Если это продукт техники, шагнувшей по сравнению с нашей далеко вперед, он нам ничего не даст. Если бы показать Эйнштейну микропроторп, он бы не понял, с чем его едят…

— Но, послушайте же, Штраус, — Дженнингс чуть ли не со слезами на глазах пытался втолковать Штраусу все значение открытия, — а если мы разобьемся вместе с Прибором? Если не доставим его на Землю? Мы не можем идти на такой риск. — Он с нежностью погладил Прибор. — Мы должны сейчас же доложить об этом и попросить, чтобы сюда послали еще несколько кораблей. Эта штука слишком драгоценна, чтобы…

Когда его волнение достигло предела, Прибор неожиданно потеплел под его рукой. Кусочек его поверхности, полускрытый за тонкой полосой металла, замерцал фосфоресцирующим светом.

Дженнингс резко отдернул руку, и Прибор снова потемнел.

Но этого было достаточно: теперь он все понял.

— Я словно смотрел в окошко в вашем черепе, — задыхаясь от волнения, произнес он. — Я читал ваши мысли.

— А я — ваши, — ответил Штраус. — Я их читал или почувствовал, называйте это как хотите. — Он дотронулся до Прибора со свойственной ему холодной отвлеченностью, но ничего не произошло.

— Вы — Ультра, — гневно сказал Дженнингс. — Когда я прикоснулся к нему, — тут он снова дотронулся до Прибора, — ага, вот опять. Я вижу. Вы безумец! Вы что, серьезно полагаете, что приговорить человеческую расу к вымиранию гуманно? Гуманно уничтожить всю многоликость и разнообразие человеческого рода из-за того, что Земля перенаселена?

Он негодующе убрал руку с Прибора, и его поверхность снова потемнела. Штраус еще раз дотронулся до него, на этот раз осторожно, и снова — никакого результата.

— Ради бога, не будем спорить, — сказал Штраус. — Эта штука — ключ к общению, нечто вроде телепатического передатчика.

Дженнингс отвернулся — он не хотел разговаривать со Штраусом.

— Мы сейчас же отправим донесение, — сказал он. — Плевать мне на славу, можете забрать всю ее себе. Я же хочу только передать Прибор в другие руки.

Штраус с минуту пребывал в мрачном раздумье.

— Это не просто передатчик, — сказал он наконец. — Он реагирует на чувства и передает их.

— Что вы имеете в виду?

— Только что он дважды реагировал на ваше прикосновение, хотя вы держали его в руках целый день, и ничего не происходило. Он бездействует, когда к нему прикасаюсь я.

— Ну и что?

— Он реагировал на ваше прикосновение, когда вы были в состоянии сильного возбуждения. Вот требование, необходимое для его работы… Но послушайте же меня. Так ли вы уж уверены в своей правоте? Каждый здравомыслящий человек на Земле сознает, что для планеты лучше, если ее население составляет один миллиард, а не шесть. Используй мы автоматику полностью — то, что сейчас нам не позволяют толпы, мы могли бы иметь такую же развитую и жизнеспособную Землю, как и теперь, но с населением не больше, скажем, пяти миллионов человек.

Он так хотел быть убедительным, что резкость в его голосе почти исчезла.

— Но мы не можем уменьшить численность населения демократическим путем. И вы это знаете. И дело вовсе не в половом инстинкте: пилюли давно решили проблему контроля над рождаемостью. И это вам хорошо известно. Дело в национализме. Каждая этническая группа хочет, чтобы другие группы первыми уменьшили свою численность, и я их понимаю. Я хочу, чтобы доминировала моя этническая группа, наша группа. Я хочу, чтобы Земля была населена элитой — такими людьми, как мы, ибо мы — настоящие люди, а толпа полуобезьян, тянущих нас вниз, мешает нам, уничтожает нас. Они обречены на гибель так или иначе, но почему мы должны погибать вместе с ними?

— Нет, — твердо сказал Дженнингс. — Ни одна группа не должна иметь преимущества перед остальным человечеством.

— Это чушь, Дженнингс. Вы сами не верите в то, что говорите, просто наши олухи, горой стоящие за уравниловку, слишком долго вбивали вам это в голову. Прибор — это то, что нам нужно. Даже если мы не сумеем построить подобные ему приборы или не поймем принцип его действия — не беда. Прибор нам все равно поможет. Если мы сможем управлять действиями влиятельных людей, мы постепенно овладеем миром. У нас уже имеется организация. Вы должны знать это, вы заглянули в мой мозг. Это наиболее продуманная и решительная организация на всей Земле. К нам каждый день примыкают талантливейшие люди. Почему и вам не оказаться в их числе? Этот Прибор — ключ, но это не просто ключ к чуть большим знаниям. Это ключ к конечному разрешению всех человеческих проблем. Так будьте же с нами, в наших рядах!

Рука Штрауса легла на Прибор, который замерцал на секунду и снова погас.

Дженнингс улыбнулся. Он понял, что Штраус пытался настроиться на высокую эмоциональную волну и заставить действовать Прибор. Но это ему не удалось.

— Вы не можете управлять им, — сказал Дженнингс. — Вы, черт возьми, слишком холодны и всегда владеете собой.

Он поднял дрожащими руками Прибор, и он тотчас же засветился.

— Но вы можете управлять им. Вы спасете человечество.

— Ни за что на свете, — ответил Дженнингс, с трудом переводя дыхание от переполнявшего его волнения. — Я немедленно посылаю донесение.

— Вы не сделаете этого, — сказал Штраус. Он схватил один из столовых ножей. — Во всяком случае, я не советую. Нож очень острый и хорошо отточен.

— Вам незачем было так остро ставить вопрос, — сказал Дженнингс, который даже в такой ситуации не сумел удержаться от своей любимой игры слов, которой он увлекался еще в университете. — Я вижу ваши планы. С Прибором в руках вы сможете убедить любого в том, что меня никогда и не было. Вы можете принести победу Ультра.

— Вы превосходно читаете мои мысли, — кивнул Штраус.

— Но вам это не удастся, — произнес, задыхаясь, Дженнингс. — Во всяком случае, до тех пор, пока Прибор у меня в руках. — Он захотел, чтобы Штраус застыл на месте и не двигался.

Штраус яростно рванулся вперед, но безуспешно. Он по-прежнему сжимал нож в дрожащей руке, но сдвинуться с места не мог.

Оба тяжело дышали.

— Вы не сможете продержаться так… целый день, — сквозь зубы процедил Штраус.

Чувство, которое испытывал Дженнингс, было вполне отчетливым, хотя сам он вряд ли смог бы описать его. Будто держишь в руках ускользающее животное невероятной силы, которое отчаянно пытается освободиться. Дженнингсу пришлось напрячь все силы, чтобы думать только о том, чтобы Штраус оставался неподвижным.

Он еще не привык к Прибору и не знал, как с ним обращаться. Его положение можно было сравнить с положением человека, впервые взявшего в руку шпагу и пытающегося размахивать ею с ловкостью мушкетера.