Невѣста „1-го Апрѣля“ - Гюи Шантеплёр

И въ шумѣ волнъ слышались голоса, по очереди то шипѣвшіе, то плакавшіе человѣчьимъ голосомъ.

Другіе еще голоса слышались въ волнахъ, голоса болѣе мягкіе и болѣе человѣчные, прощавшіеся и пѣвшіе о прошедшихъ дняхъ. Волны — чудесные разсказчики старыхъ преданій.

Поглощенный кошмарнымъ видѣніемъ, Мишель однако ихъ слышалъ, эти меланхолическіе голоса и понималъ ихъ. Затѣмъ, почувствовавъ на себѣ магнетическую силу взгляда, онъ повернулъ голову и неожиданно встрѣтилъ глаза, узнанные имъ. Въ нѣсколькихъ шагахъ свѣтлый силуэтъ женщины стоялъ, облокотившись на перила.

— Вы, значитъ, не въ Норвегіи? — прошептала она.

Поборовъ свое удивленіе, а можетъ быть также и волненіе, Треморъ уже раскланивался съ графиней Вронской.

— Я уѣзжаю завтра, — тихо сказалъ онъ.

Фаустина прибыла въ Трувилль третьяго дня съ друзьями, искавшими дачу на іюль мѣсяцъ, и сегодня вечеромъ, подъ предлогомъ отослать самой телеграмму, она ускользнула изъ отеля, въ жаждѣ чистаго воздуха и тишины. Между тѣмъ какъ она объясняла эти простыя вещи почти покорнымъ голосомъ, какъ бы извиняясь, что она здѣсь, Треморъ невольно любовался ею, освѣщенною лучемъ, теперь, когда она сдѣлала легкое движеніе, и ея лицо казалось ему очень блѣднымъ. Ея очень скромный дорожный костюмъ дѣлалъ ее какъ бы тоньше. Она казалась гораздо моложе и также болѣе похожей на прежнюю Фаустину подъ своей маленькой соломенной шляпой.

Почему она такъ разумно объясняла свой приходъ, почему она сводила его къ размѣрамъ явленія дѣйствительности?

Таинственная, подобно этому морю, полному чудовищъ или сиренъ, подобно этимъ воплямъ, трепетавшимъ въ воздухѣ, между которыми Мишель не могъ различить тѣ, которые поднимались изъ волнъ, отъ тѣхъ, которые рыдали внутри его сердца, Фаустина Морель не должна ли была роковымъ образомъ появиться изъ фантастическаго мрака?

Треморъ представлялъ ее такой далекой отъ него, въ тотъ моментъ, когда она дышала подлѣ него, въ моментъ, когда, протянувъ руку, онъ могь бы коснуться ея платья… И онъ думалъ о всѣхъ тѣхъ житейскихъ неожиданностяхъ, когда считающееся отдаленнымъ, на самомъ дѣлѣ присутствуетъ тутъ же, близкое, неизбѣжное.

— Вы уѣзжаете завтра? — повторила графиня.

— Да, сударыня, — отвѣтилъ онъ лаконически.

Теперь, находясь ближе другъ къ другу, Мишель и Фаустина принялись вновь глядѣть на волны.

— Не правда ли, какая странная вещь? — продолжала она медленнымъ голосомъ. Я здѣсь нахожусь случайно, въ такое время, когда обыкновенно сюда не пріѣзжаютъ… Вы были въ Гаврѣ, вы должны были сѣсть на пароходъ, и вотъ тотъ же случай внушаетъ вамъ капризъ провести вечеръ въ Трувиллѣ…

Она остановилась, колеблясь, затѣмъ, такъ какъ Мишель инстинктивнымъ движеніемъ повернулъ къ ней голову, она замолчала, и онъ не спросилъ ее, что она хотѣла сказать.

Змѣи и грѣшники изъ „Ада“ по прежнему крутились подлѣ свай дамбы, потрясаемой содроганіями, и сваи стонали подъ ударами волнъ, но молодой человѣкъ не слѣдилъ болѣе за ними. Съ другой стороны маяка два моряка разговаривали, не думая о гуляющихъ, неясные призраки которыхъ, можетъ быть имъ предстали минуту передъ тѣмъ, и ихъ грубые голоса терялись въ рыданіи волнъ.

Мишель чувствовалъ себя одинокимъ, странно одинокимъ съ этой женщиной, которую онъ нѣкогда любилъ.

Сильное волненіе давило его. Одинъ моментъ онъ почти отдался безумной мысли представить себѣ, что онъ спалъ долгіе годы и ему снился тяжелый сонъ, отъ котораго онъ только что очнулся. Графиня Вронская? Кто была она? Болѣзненный образъ, исчезнувшій вмѣстѣ съ лихорадочными видѣніями. Подлѣ Мишеля билось непорочное сердце Фаустины Морель. Она находилась тутъ, довѣрчивая и чистая невѣста!

Она и Мишель терпѣливо ждали конца какого-то мучительнаго испытанiя; ничто ихъ теперь болѣе не разъединяло. Существовали ли на свѣтѣ другія существа, кромѣ нихъ обоихъ? Они этого не знали. Они любили другъ друга, они были одни подъ небомъ и передъ лицомъ моря.

Можетъ быть на слѣдующій день, или позднѣе, ихъ унесетъ корабль далеко отъ этого берега, гдѣ прошедшее жило еще жизнью призрака, но они объ этомъ не думали. Они избѣгали думать о чемъ бы то ни было, они хотѣли освободить свой умъ отъ мыслей, слить свои души съ этой водой, со всѣми этими голосами, съ этимъ мракомъ.

— Мишель…

Это было почти дуновеніе, но это имя, произнесенное той, которая его не произносила уже столько лѣтъ, будило воспоминанія.

— Мишель, я отъ васъ скрыла… Сегодня вечеромъ у Черныхъ Скалъ я васъ уже замѣтила, затѣмъ, я васъ видѣла только что, когда вы спускались къ берегу… Моя мать была со мной; она знаетъ мое сердце, она поняла, что я желала, стремилась съ вами встрѣтиться… Да, дѣйствительно, мнѣ необходимо съ вами поговорить.

Не отвѣчая, Мишель посмотрѣлъ на молодую женщину, и его глаза заблестѣли въ полутьмѣ.

— Мишель, — продолжала она. — Вы меня еще не простили, я не могу выносить вашу жестокость.

Тогда только онъ ясно вспомнилъ, что эта женщина, присутствіе которой ему было пріятно, причинила ему столько зла, и его охватилъ гнѣвъ.

— Вы думаете, — сказалъ онъ, — что мнѣ было легко перенести страданіе, причиненное вами?

Она продолжала робко.

— Мишель, я была очень молода… и я страдала. О! если бы вы знали, что это такое — бѣдность, бѣдность, заботливо очищающая пятна съ шелковаго платья, изношеннаго до нитокъ; если бы вы знали это существованіе безъ радостей и безъ надеждъ бѣдной и честной дѣвушки, имѣющей одинъ возможный жребій — работать, чтобы жить… чтобы не умереть съ голоду.

— Развѣ я вамъ предлагалъ бѣдность?

Странная улыбка скользнула по губамъ графини Вронской,

— Вы мнѣ предлагали 60 или 80 тысячъ франковъ дохода, а графъ Вронскiй предлагалъ мнѣ въ 15 разъ болѣе! Эта переспектива мнѣ вскружила голову. Я была безумна, я думала, что съ деньгами можно все купить, даже счастье… Очень скоро, увы, я увидѣла свою ошибку… непоправимую…

Она говорила долго о разочарованіяхъ и пустотѣ того существованія, которое ее вначалѣ ослѣпило, какъ мало-по-малу восхищеніе богатствомъ и тѣмъ, что оно даетъ стало казаться ей пустымъ и какъ часто, въ часы сосредототоченнаго размышленія, она принималась сожалѣть даже о прежней бѣдности.

Мишель совсѣмъ не думалъ ее перебивать, онъ едва ее слушалъ или вѣрнѣе онъ слушалъ ея пѣвучій, притягивающій голосъ, не стараясь вникать въ смыслъ произносимыхъ ею словъ. Къ тому же она не говорила ничего такого, чего бы онъ уже не угадалъ заранѣе, — условныя, неискреннія банальности; и онъ зналъ, что и въ этотъ разъ, если голосъ Фаустины становился задушевнымъ, а ея лицо такимъ трогательнымъ, то только потому, что она сама увлекалась совершенствомъ, съ какимъ играла свою роль, но онъ испытывалъ мучительное наслажденіе дать убаюкивать себя этому лживому, но очаровательному голосу.