Невѣста „1-го Апрѣля“ - Гюи Шантеплёр

— Онъ будетъ добръ ко мне, — думала она, — я убеждена, что онъ будетъ добръ ко мне. Я никогда никого не встречала, кто бы не былъ ко мнѣ добръ.

И совсемъ мирно, думая еще объ удовольствіяхъ, обещанныхъ ей Колеттой, она заснула.

Осень была такъ далека! А лето предвидѣлось прекрасное, и пребываніе въ Кастельфлорѣ, составлявшее переходъ между кончавшимся періодомъ жизни, и тѣмъ, который долженъ былъ начаться, было какъ бы приваломъ между двумя этапами, стоянка веселая и покойная… Не могла ли бы она длиться долго?…

Спокойствіе, съ какимъ миссъ Севернъ смотрѣла на будущее или по крайней мѣрѣ ждала его, не стремясь въ него вникнуть, именно эта беззаботность успокаивала опасенія Мишеля, позволяя ему отдаться настоящему, забыть грозный завтрашній день въ тотъ моментъ, когда онъ уѣзжалъ въ новую страну.

Сюзанна тоже вступала въ новую страну, страну роскоши и наслажденій, въ которой расцвѣла Колетта и которая ей, маленькой американкѣ, была невѣдома, но она чувствовала себя инстинктивно достаточно красивой, чтобы въ ней блистать.

Все, что она разсказала про свою спокойную, легкую, немного слишкомъ серьезную юность, было вѣрно. Она страстно любила свою бабушку и своего дядю, она за ними ухаживала до послѣдняго, окружая ихъ безконечной нѣжностью, и пока они жили, она находила удовольствіе въ серьезныхъ занятіяхъ, удерживавшихъ ее „at home“, окруженная ихъ любовью, радостно довольствуясь изъ свѣтскихъ развлеченій „fіѵе о’сlок“, „dances“, игрою въ теннисъ и прогулками на велосипедѣ или верхомъ, соединявшими ее время отъ времени съ нѣсколькими ея друзьями, молодыми людьми и молодыми дѣвушками ея возраста.

Но она познала горе, затѣмъ трудъ и зависимость и вдругъ неожиданно, послѣ мрачнаго перехода, она увидѣла, какъ всѣ предметы озарились. Сюзанна нашла родную семью. Вскорѣ она будетъ имѣть свой собственный семейный очагъ. Покамѣстъ отъ нея требовали одного веселья. Меланхоличная маленькая чтица миссъ Стевенсъ наконецъ получила права на свою молодость, на свою красоту.

Послѣ того, какъ она чувствовала себя такой печальной, какъ было ей не отдаться въ силу естественной реакціи опьянѣнію отъ радости, послѣ того, какъ она была такъ серьезна, — не цѣнить удовольствія почувствовать себя немного легкомысленной, послѣ того, какъ она трудилась ради существованія, — не наслаждаться жизнью, не думая чего это стоитъ.

Къ тому же Сюзанна Севернъ была еще совершенно новичкомъ, совсѣмъ ребенкомъ въ жизни, которую она въ 22 года знала гораздо менѣе, чѣмъ какая нибудь 15-лѣтняя парижаночка съ лукавыми глазками.

Въ зтомъ Мишель не ошибся, и его можно было упрекнуть лишь въ томъ, что онъ, какъ ревностный, угрюмый психологъ, слишкомъ преданный своему дѣлу, чтобы не быть строгимъ, немного сгустилъ краски, рисуя себѣ характеръ своей молоденькой кузины. Сюзанна, привыкшая безъ запинки читать въ своемъ собственномъ сердцѣ, въ которомъ она не находила еще ничего сложнаго, противорѣчиваго или сбивчиваго, впрочемъ, избавила его отъ долгихъ изслѣдованій. Она сама себя изобразила вполнѣ искренно.

Но чего Мишель, такой искусный, какимъ онъ себя мнилъ, въ анализѣ нравственныхъ чертъ человеческой души, не смогъ понять, — это того, что въ любой день въ этомъ сердцѣ дитяти могла проснуться душа женщины, что въ этомъ созданіи, лишь начинавшемъ жить, могъ существовать въ зачаточномъ состояніи цѣлый міръ желанныхъ для него или досадныхъ мыслей и чувствъ, въ ожиданіи случая, чтобы раскрыться, и благопріятной среды, чтобы развиться, подобно зерну, созрѣваніе котораго подчинено извѣстнымъ атмосфернымъ условіямъ.

Можетъ быть эта жизнь уже трепетала подъ невозмутимой поверхностью.

III.

Пароходъ, съ назначеніемъ въ Бергенъ, на которомъ Мишель заказалъ себѣ мѣсто, отправлялся изъ Гавра только на слѣдующій день. Молодой человѣкъ переѣхалъ заливъ на совершенно пустой въ это время года палубѣ маленькаго пароходика, обслуживающаго Трувиль, пообѣдалъ и, бродя по городу, добрался до закоптѣлой лавки антиквара въ старой части города, у котораго онъ мало-по-малу, въ теченіе лѣтъ, скупилъ большую часть тѣхъ чудесъ нормандскаго стиля, которыя составляли меблировку башни Сенъ-Сильвера. Но въ этотъ вечеръ онъ не сдѣлалъ никакихъ покупокъ. Мысль о Сюзаннѣ и будущемъ поневолѣ руководила бы имъ въ выборѣ его покупокъ, и онъ чувствовалъ бы, такимъ образомъ, уже власть того, что было еще далеко, и чего онъ страшился. У него являлось отвращеніе ко всему, что могло его заставить заглядывать назадъ или впередъ, ко всему, что могло привязать его умъ къ мысли о возвращеніи, роковую необходимость котораго ему хотѣлось бы временно забыть.

Медленно онъ спустился по извилистымъ улицамъ къ стариннымъ домамъ, скудно освѣщаемымъ кое-гдѣ свѣтомъ экономной лампы бѣдняковъ, огонь которой еле замѣтенъ сквозь толщу оконнаго стекла съ свинцовыми переплетами. По мѣрѣ того, какъ онъ шелъ, шумъ моря, глухой и вначалѣ едва слышный, увеличивался въ наступавшей тишинѣ, заглушая людской уличный шумъ, уже смутный и какъ бы смолкающій въ эти часы. На пляжѣ было темно, какъ въ магазинахъ на заднемъ планѣ его, примыкающихъ къ традиціонному, вымощенному деревомъ, променаду, гдѣ два мѣсяца спустя будутъ разгуливать каждый вечеръ въ одинъ и тотъ же часъ и однимъ и тѣмъ же шагомъ столько знакомыхъ, изящныхъ и банальныхъ силуэтовъ.

Пляжъ незамѣтно спускался до линіи волнъ, угадываемой благодаря какому-то дрожанію тѣней; безъ кабинъ, палатокъ и зонтиковъ, онъ, хотя было время прилива, казался безконечнымъ и пустыннымъ. Мишель добрался до дамбы и лѣниво облокотился на перила.

Мѣстами фосфоресцировала вода, но въ эту безлунную ночь море ясно было видно только подъ огнемъ маяка, блестѣвшаго, какъ громадный брильянтъ, образуя на водѣ большой свѣтящійся кругъ, измѣнчивыя очертанія котораго терялись во тьмѣ. Море приливало и отливало, бросалось бѣшено на деревянный валъ, составлявшій ему преграду и, какъ бы уставши отъ вѣчнаго и напраснаго труда, жаловалось могучимъ ропотомъ. Мало-по-малу при голубоватомъ освѣщеніи маяка, Мишель открывалъ въ волнахъ опредѣленныя формы, воображая въ нихъ существа, человѣческія маски, которыя показывались вдругъ въ профилѣ гребня короткой волны или поднимались изъ бездны, чтобы тотчасъ же туда провалиться, ужасный клубокъ неразличимыхъ тѣлъ, сказочныхъ драконовъ, извивавшихся съ безпрерывнымъ урчаніемъ пресмыкающихся. Онъ припоминалъ одно мѣсто въ „Inferno“ [26], мученіе Анелло Брюннелески и двухъ другихъ грѣшниковъ, которыхъ пожираютъ змѣи и которые ужаснымъ превращеніемъ становятся изъ людей пресмыкающимися, на подобіе ихъ мучителей-змѣй, между тѣмъ какъ тѣ превращаются въ людей. На морѣ разыгрывалась на глазахъ у Мишеля эта ужасная сцена изъ „Ада“, „синеватыя и черныя“ змѣи свивались въ ужасныя кольца, а люди извивались въ ужасѣ, затѣмъ они съ яростью сплетались и уже появлялись два существа, изъ которыхъ ни одно ни другое не было похоже на себя, двѣ головы соединялись, хвостъ чудовища раскалывался, члены человѣка сростались, утончались и покрывались радужной чешуей…