...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

Из больницы в больницу, из корпуса в корпус, по лестницам и переходам... Жалкие каморки, ка­фельные залы, пугающие коридоры... Кто-то сочув­ствовал, а кто-то даже почти злорадствовал. Из одного конца города в другой, с правого берега на левый и снова назад... Силы все убывали, истаива­ли, надежда то возрастала, то пропадала совсем... Она даже наткнулась в седьмой больнице на Руса­кова, но он оказался стариком лет семидесяти, до­ставленным накануне в связи с приступом ишемии.

И вот к вечеру уже не осталось больше ничего, кроме двух адресов, тех, что она держала напосле­док, на самую-самую последнюю, самую безнадеж­ную очередь... Те два морга, где его тоже могло не оказаться, если он угодил в те... нет-нет, не руки... в те звериные лапы, которые она помнила так хоро­шо и о которых потом боялась даже думать.

—   Тебе приходилось убивать?

И тот ответ после значительной паузы:

—   Да, доводилось...

А после — монолог о войне. Но теперь она уже знала, солдатом какой войны он был и как убивал в районе своих боевых действий.

И что-то мучило еще, неотвязное и настоятель­ное, терзало, и преследовало, и требовало, и дожидалось своей минуты. И она поняла вдруг: все это хотелось рассказать ему, Русакову, это нужно было рассказать, как всегда и всё она рассказывала ему о каждом прожитом дне, как она ходила и искала и все не могла найти...

Одиннадцатый троллейбус вез ее на улицу Бабакина, 23, в морг бюро судмедэкспертизы областного города Степногорска, и это был самый последний адрес. Было около пяти часов вечера. И лишь не­сколько человек в этом городе уже знали то, что предстояло узнать ей через считанные минуты.

Вот территория за желтым облупившимся забо­ром. Вот похожее на такие же другие, уже виденные сегодня, приземистое длинное здание с замазанны­ми белым большими окнами и гудящими где-то под кровлей вентиляторами холодильников... Ноги уже почти не шли. И она с усилием преодолевала про­странство, боясь каждого следующего своего шага.

Высокий человек в темной куртке вышел из этого здания. Лицо его было серьезно, по-своему красиво и чрезвычайно сосредоточено на какой-то мысли. Они шли навстречу друг другу, и он, подняв глаза, встретил ее не то молящий, не то вопроси­тельный взгляд, нахмурился и, чуть мотнув головой, показал назад, за спину, негромко сказав:

— Это — вон там...

34

Как бы то ни было, но Турецкий Александр Борисович, при всем своем опыте и высоких рега­лиях «важняка», оставался нормальным человеком, а нормальные люди в морги ходить не любят.

И хотя за жизнь свою, за годы выдающейся своей карьеры, похожей, если изобразить ее на гра­фике в виде диаграммы, на замысловатый зигзаг, в этих не самых веселых учреждениях ему довелось побывать, наверное, сотни раз, перед каждым таким очередным визитом он испытывал внутреннее на­пряжение. Когда-нибудь, если все-таки доживет до

лет преклонных, несмотря на бандитские пули, гнусную экологию и самолеты отечественной граж­данской авиации, и засядет от нечего делать за ме­муары или очерки из жизни следователей по особо важным делам, он немало страниц, наверное, по­святит разнообразнейшим психологическим нюан­сам людей своей специальности. И в частности, тем переживаниям, какие испытывают они в прозектор­ских и моргах при судебно-медицинских исследова­ниях и вскрытиях трупов.

Ну да ладно. Надо было ехать, и они поехали.

Состояние этого мрачного медицинского заведе­ния поразило Турецкого и его помощников. Понят­но, что в связи с прорехами в городском и област­ном бюджете денег на содержание отпускали пре­ступно мало, понимал, что, вероятно, как и положе­но у нас, тут навели кое-какой марафет по случаю прибытия именитых столичных деятелей, но все равно то, что открылось глазам и прочим рецепто­рам, могло вызвать только возмущение. О том же, что тут творилось весной, летом и осенью, не хоте­лось и думать.

В связи с особой серьезностью события, повлек­шего человеческие жертвы, следственную группу Турецкого встретили заведующий бюро судмедэкс­пертизы и лучшие судмедэксперты. На его вырази­тельный взгляд и соответствующее выражение лица эти медики не то с железными, не то вовсе атрофи­ровавшимися нервами только мрачно развели рука­ми: что вы хотите? Приходится трястись над каж­дым литром формалина, над каждым литром спир­та, бывают перебои с подачей энергии. А холодиль­ники, как вы догадываетесь, пока еще от электриче­ства работают. Вот так и приходится кувыркаться. Если почувствуете головокружение и дурноту, ска­жите, не стесняйтесь — дело обычное.

Он оглянулся на своих — и Рыжков, и Данилов топтались за спиной у Турецкого, оба зеленые, с несчастными, затравленными глазами.

— Вот так, — сказал заведующий областным бюро судмедэкспертизы. — В знойные дни работа­ем в специальных масках.

—  Вот-вот, — подтвердил Турецкий, это хорошо бы... Вот им двоим.

—   А вам самому?

—  Знаете, пожалуй, не откажусь.

—  Ну, идемте.

И они вошли в небольшой зал с окнами, доверху закрашенными белой краской. Вдоль стен и посере­дине на трех столах лежали тела. Всего пятеро.

—   У этих потерпевших аналогичные поврежде­ния: переломы, множественные ушибы, черепно- мозговые травмы, обильные кровотечения. Вот у этого, этого и этого обнаружены разрывы внутрен­них органов, переломы ребер и размозжение тканей лица, — пояснил высокий мужчина, один из судмедэкспертов.

—  У меня вопрос, — глухо сказал Турецкий. — Характерны ли эти телесные повреждения для тех, что наносятся в толпе и давке?

—  Разумеется, — ответил другой эксперт. — И хотя у большинства смерть наступила в результате множественных повреждений, мы можем с высокой степенью вероятности утверждать, что вот эти, номер четвертый и пятый, погибли вследствие уда­ров по голове твердыми тупыми предметами, веро­ятно все-таки дубинками, и в результате падений.

—  Все потерпевшие опознаны? — спросил Да­нилов.

—  К настоящему моменту почти все. У четверых в одежде обнаружены личные документы. А вот этот, номер второй, сотрудник ОМОНа Иванчук, семьдесят седьмого года рождения, скончался в больнице вследствие проникающего ранения в плевральную область грудной клетки колющего орудия, видимо заточки. Так что, как понимаете, схватка была нешуточная.

—   Ну а это, — они подошли к столу, на котором лежало тело светловолосого мужчины лет тридца­ти, — ну а это как раз труп Русакова Владимира

Михайловича, лидера общественно-политического движения «Гражданское действие». Поступил без документов, но его тут все знали.

—    Так, — кивнул Турецкий, — обстоятельства и причины его гибели меня интересуют в первую оче­редь. Вы же знаете, что поднялось в городе в связи с его смертью на площади. Все газеты только об этом и пишут. Прошу описать все, что вам удалось установить, максимально подробно. И еще попро­сил бы господ экспертов в актах судебно-медицин­ских исследований трупов изложить все детали точно и подробно.

—   Мы исходили из тех же посылок, — сказал заведующий бюро судмедэкспертизы области. — И здесь мы действительно столкнулись с медицински­ми фактами, позволяющими утверждать, что имело место целенаправленное физическое устранение с намерением дальнейшего сокрытия убийства по­средством создания впечатления, что убитый полу­чил множественные несовместимые с жизнью по­вреждения в результате давки. Я могу твердо за­явить, что налицо признаки убийства, исполненно­го достаточно грубо, но... надежно.

—  Все это в высшей степени важно, — заметил Турецкий. — Это может пролить свет на множество прочих обстоятельств, связанных с этими события­ми. Насколько мне известно, Русаков был одним из ведущих деятелей оппозиции регионального мас­штаба.

—   Если не просто ведущим, — добавил высокий эксперт. — Он пользовался в городе огромной по­пулярностью, и авторитет его, в отличие от боль­шинства других демократов, неуклонно повышался. Так что...

—   Итак, — прервал его другой эксперт, низень­кий толстячок, — Русакову был нанесен смертель­ный удар сзади тонким, остро заточенным, колю­щим предметом. В результате этого проникающего ранения были повреждены: левое легкое, крупные сосуды сердечной сорочки и собственно сердце. Смерть наступила мгновенно.