...Имеются человеческие жертвы - Фридрих Незнанский

А Турецкий, оставшись один, принял душ и, погасив свет в номере, некоторое время стоял у окна, глядя на чужой вечерний город, который за­гадал ему столько загадок. За окном был Какой-то тревожный и грустный пейзаж, нагромождение ти­повых домов и на склоне этого холма и на соседних холмах, светящиеся окна, густая синева уже почти ночного неба, мерцающие отражения огоньков, го­ревших на том берегу широкой реки.

Он печально вздохнул и полез в холодную оди­нокую постель, почему-то всегда одинаково пахнущую во всех гостиницах, поездах и теплоходах госу­дарства Российского. Невольно мысли унеслись в Москву, к жене, вновь обманутой им, уже невесть в который раз.

Он полежал немного, невесело вздыхая и пере­ворачиваясь с боку на бок. Потом, сам не зная почему и смеясь над собой, — уж больно было по­хоже на какое-то второсортное кино, — поднялся в темноте, достал со дна дорожной сумки тщательно завернутый в целлофан свой личный табельный пистолет ПСМ, на ощупь привычно извлек и вновь засадил в рукоятку обойму. Покачал на ладони эту особенную, ни на что больше не похожую, немного волнующую и какую-то очень серьезную, строгую тяжесть оружия и сунул «шпалер» под подушку.

Он сам не ответил бы, чем продиктован был этот поступок. Он не слишком любил эти игры в совет­ские вестерны. Но словно какая-то безотчетная не­уловимая опасность витала в воздухе и струилась в комнату из синего окна. Что ждало его здесь? Что ждало его славных напарников? Что ждало сам этот город, его жителей и всю Россию, уже, кажется, окончательно утратившую и волю, и способность, и надежду выползти из заглатывающего ее болота. А он, в сущности, маленькая козявка, пусть и при больших полномочиях, но живая еще и имеющая дерзость пытаться вытащить своей тоненькой вере­вочкой этого неподъемного российского бегемота.

Ужасная тоска по жене и дочери охватила его в этом пустом номере, и он, найдя рукой телефонный аппарат на тумбочке, набрал на диске сначала обыч­ную восьмерку междугородки, потом код Москвы 095, а дальше свой домашний номер.

И снова Ирка сняла трубку сразу, видно только и ждала, и это тронуло его.

—  Это я, — сказал Турецкий. — Мы на месте, вышли на точку. Сейчас приняли по маленькой.

—   Ты хорошо устроился? — спросила она.

—     Обалденно, — ответил Турецкий. — Это, ка­жется, единственное, что я умею на этом свете, — хорошо устраиваться.

—   Ха-ха! Ты там береги себя, слышишь?

—   Ты простишь меня когда-нибудь?

—  Проехали, Сашка, — сказала она грустно. — Что значит — простила, не простила? Это же наша с тобой жизнь, вот и все...

Он пообещал, что будет звонить как можно чаше, и вскоре заснул, как будто ощущая затылком сквозь жесткую казенную подушку суровую твер­дость пистолета.

33

Наташа Санина так и не заснула до утра. А едва рассвело, оделась и спустилась вниз, естественно вспоминая, как они бежали тут вчера (вчера? неуже­ли только вчера?) вдвоем, рядом...

Она уже готова была выйти из подъезда, когда заметила, что в круглых отверстиях-просветах ее почтового ящика что-то белеет. Для газет было слишком рано. Она открыла ящик и достала запеча­танный ненадписанный конверт. Ничего не пони­мая, только чувствуя, как сжалось и часто-часто застучало сердце, она разорвала плотную бумагу, и ноги подкосились: в конверте были все документы Русакова. Все до единого, в целости и сохранности.

Как пьяная, вышла она из подъезда, прижав к груди эту страшную посылку, прошла несколько шагов и опустилась на скамейку перед домом. Перед ней простирался обширный и безлюдный, по-утреннему оглушительно-тихий мертвенный двор — будто кадр из сюрреалистического фильма.

Несколько минут просидела она так, безуспешно пытаясь что-то понять, связать... Но вот, наконец, в голове начало что-то проясняться.

Так... Вот документы. Их нашли и подбросили. Нашли или вытащили, украли, отняли или... Ведь это же неспроста! Это какой-то сигнал, уведомле­ние. Но о чем? Почему не в милицию? Почему их подбросили сюда? Почему ей домой, в ее почтовый ящик? Если там нигде, ни в одном документе нет ее адреса? Даже в записной книжке нет. Зачем стал бы он записывать?

И чем больше она думала, чем глубже вникала в смысл этого послания, тем страшней становилось. Значит, тот, кто доставил сам или послал кого-то в ее подъезд, все знал о них, об их отношениях, о том, кем приходятся они друг другу...

Но кто был настолько осведомлен? Да многие, пожалуй... Ведь они не делали секрета из того, кем стали друг для друга. Их и принимали всюду за мужа и жену, и степень близости их была, наверное, по­нятна каждому со стороны, с первого взгляда. И что из того? Друзья, знакомые... Ну нет, они бы позво­нили, принесли бы прямо в квартиру, а вот так, тайком...

И тут она вздрогнула, и все существо ее словно сотряс неслышимый удар близкого грома: стиль! Стиль, почерк, манера! Повадка! Повадка зверя! А через ее жизнь, через судьбу прошел лишь один зверь. И она знала его по имени.

Он снова напомнил о себе, но нет, не просто напомнил, но заявил вполне определенно и почти не таясь, уверенный, что уж кто-кто, а она-то пой­мет. Поймет, разгадает, но никогда не докажет, что именно он расстарался. Так, значит, он не шутил и не блефовал, когда говорил, что знает о ней все, что следит и она в полной его власти... Но что тогда с Русаковым? Додумывать было страшно. Ей был ос­тавлен единственный путь. Если документы Володи были здесь, у нее в руках, а его не могли найти в городе, где лицо руководителя «Гражданского дей­ствия» было известно едва ли не всем, значит, он не мог подать вести о себе. Либо лежал где-то в беспа­мятстве, либо был похищен и находился в каком- нибудь темном подвале, в квартире, или загородной даче, или...

Выхода не было. Нужно было вернуться домой и, уже не полагаясь на телефон, звонить было бес­смысленно, прихватив с собой адресную книгу, от­правиться на самые страшные в ее жизни поиски.

И она вернулась, и прихватила эту книгу, и вновь уже сделала шаг в сторону лестничной пло­щадки, когда телефон зазвонил вдруг, и она, опро­кидывая стулья, бросилась к нему, сорвала трубку:

-Да!!

Там молчали.

—   Да, да!! Слушаю!

И снова тишина, какая бывает, когда звонят из сломанного автомата.

—  Говорите или перезвоните! — крикнула она. — Володя, это ты?

В трубке молчали. И вдруг очень близко, наро­чито чеканя каждое слово, раздался чей-то незнако­мый мужской голос:

—   Госпожа Санина?

—  Да, да! — одновременно обмерев и ликуя, почти простонала она.

—  Вам просили передать... что случайностей не бывает.

Связь оборвалась. Пошли частые сигналы отбоя.

Она слишком хорошо помнила эти слова. Тот человек не раз и не два повторял их ей, как свое кредо, как излюбленное изречение. А впервые она услышала его на кладбище, среди могил. И какой- то тихий, но внятный голос, как бы пробившийся сквозь стены и перекрытия, со спокойной печалью шепнул ей прямо в душу, что да, случайностей не бывает и искать Русакова среди живых больше не­зачем.

Она судорожно потерла виски. Пригрезилось? Почудилось? Она сходит с ума после бессонной ночи, после всего пережитого? И вот уже слуховые галлюцинации... А кто-то другой, и тоже незримый, так же спокойно и печально, будто подтверждая самую страшную догадку, негромко сказал, что если это и правда случилось, то виновата в этом она, она, и никто больше, и что это, самое страшное, — из-за ее молчания, из-за ее неумения, неспособности и

боязни рассказать ему все, открыть эту мучитель­ную тайну, которая столько лет тяготила ее.

Круг замкнулся, и не мог не замкнуться. Потому что случайностей не бывает.

И был путь, черный и мрачный, по всем шест­надцати городским больницам, — сначала в прием­ный покой, с двумя фотографиями Русакова, потом в больничный морг, в очередную убогую покойниц­кую, где хранились перед последней дорогой чьи-то безжизненные останки. Нет... Нет... Не видели... Не видели. Не поступал.... Сейчас проверим, подожди­те... Пойдем посмотрим... Нет... Нет... Ах, Русаков? Русаков, тот самый? А вы в милицию обращались? Так, минуточку... Нет, вы знаете, нет... Не было такого, не привозили... А вы кем ему приходитесь?