Культура в ящике. Записки советской тележурналистки - Татьяна Сергеевна Земскова

понесло в неизвестность. Никто, кроме новых капитанов не знал, разобьется ли корабль вдребезги или пристанет к какому-нибудь неведомому материку»[50].

Съемки фильма проходили в Институте мировой литературы, где литературовед Александр Галушкин показывал нам авторскую рукопись романа «Мы», вырезки из газет 1920‐х годов с обличительными словами в адрес этой книги. «Пролетарская критика обрушила на роман “Мы” нескончаемый поток обвинений, – рассказывал Галушкин. – Почти все газеты называли роман пасквилем на коммунизм и советский строй. По рукам ходила эпиграмма Александра Безыменского: “Тип – Замятин, род – Евгений. Класс – буржуй, в селе – кулак. Результат перерождений. Сноска – враг”»[51]. Замятин решительно отметал обвинения в антисоветчине, писал, что роман «Мы» – это «сигнал об опасности, угрожающей человеку, человечеству от гипертрофированной власти машин и власти государства, все равно какого». Но голос писателя никто не хотел слушать, обвинения и проклятья сыпались со всех сторон. В 1931 году Замятин написал письмо Сталину. Он просил разрешения уехать из Советского Союза. «Оригинал письма не найден, – комментировал Галушкин редчайший документ, – но сохранилась рукописная копия письма, сделанная наставником Замятина Алексеем Ремизовым».

Выдержки из этого письма, как и фрагменты романа «Мы» читал в нашем фильме актер Виктор Раков из театра «Ленком»: «Мое имя вам, вероятно, известно, – писал Замятин Сталину. – Для меня как для писателя именно смертным приговором является лишение возможности писать. А обстоятельства сложились так, что продолжать свою работу я не могу. Потому что никакое творчество невозможно, если приходится работать в атмосфере систематической, все усиливающейся травли. Как некогда христиане для более удобного олицетворения всяческого зла создали черта, так критика из меня сделала черта советской литературы. Плюнуть на черта засчитывалось как доброе дело. И всякий плевал, как умеет. В каждой моей напечатанной вещи отыскивался дьявольский замысел».

Удивительно, но Сталин разрешил Замятину уехать из страны. Жизнь на Западе не сложилась, белая эмиграция Замятина не приняла, в ее глазах он все-таки был большевиком. Об этом писал Владимир Набоков в одном из писем. Он полагал, что «Замятин был чуточку “мимо”». Дальше в нашем фильме появлялась хроника Парижа 1930‐х годов, где жил писатель последние годы, где он буквально умирал от безнадежности и отчаяния. «Парижские февральские сумерки, – жаловался Замятин в одном из писем. – Какая-то серая отрава ползет в комнату из-за окна. Если бы я был псом, я выл бы от тоски».

«Странная судьба у этого человека, – говорил Юрий Мамлеев. – Он соединял в себе русскую душу и европейский ум, революционера и антибольшевика. Сколько противоречий в одной и той же душе! Драматическая судьба, а последние годы – просто трагическая. Он не мог быть ни в Советском Союзе, ни на Западе. Он оказался не у дел. И в 1937 году умер в одиночестве в маленькой бедной квартирке в Париже».

Фильм о Евгении Замятине поначалу я хотела назвать «Черт советской литературы», потом пришло более точное название: «Путь парадоксов». Ведь все сочинения Замятина в какой-то степени парадоксальны, да и сам писатель был личностью противоречивой, способной предвидеть и прошлое, и будущее.

«Сейчас буря, с разных сторон – “SOS”, мир накренился на сорок пять градусов, разинуты зеленые пасти, борт трещит. Сейчас можно смотреть и думать так, как перед смертью. Но вот умрем, и что же? Прожили и как? Если жить сначала, по-новому, то чем? Для чего? Сейчас в литературе нужны огромные мачтовые философские кругозоры, нужны самые последние, самые страшные, самые бесстрашные “зачем?” и “что дальше?”»[52] Интересно, появится ли такая литература или уже появилась?

21. Сказки о королеве и короле

В здании Дома актера на Арбате, помнится, на пятом этаже, мы часто снимали героев программы, которая называлась «Эпизоды», над несколькими выпусками которой мне тоже удалось поработать. Помню, в Доме актера записывали Евгению Симонову, Валерия Золотухина, Александра Михайлова. Все они рассказывали истории из жизни, вспоминали судьбоносные моменты и встречи, которые определяли их творческую судьбу.

Почему-то особенно запомнилась съемка латышской актрисы Вии Артмане. Это как раз случилось весной 2003 года, когда Вия Фрицевна приехала в Москву для встречи со зрителями. Конечно, при имени этой актрисы сразу вспоминается блистательный фильм «Театр» по роману Сомерсета Моэма и неподражаемая Джулия Ламберт в ее исполнении.

Фильм снимался в 1978 году, имел невероятный успех у публики, его много раз показывали по телевидению. А Вия Артмане в те далекие годы была звездой не только латвийского театра, но и всего Советского Союза. Красивая, гордая, величественная, настоящая королева. Казалось, весь мир лежал у ног актрисы. Но прошло время. Латвия стала независимой страной, и все изменилось.

На съемку Вия Фрицевна согласилась после длительных уговоров. Я знала, что она была не совсем здорова и много невероятного случилось в ее жизни.

Съемка в Доме актера. Наша съемочная группа во главе с режиссером Галиной Самойловой приехала заранее, установили свет, настроили камеру, ждали появления актрисы.

Конечно, она уже не была похожа на ту Джулию Ламберт. Перед нами предстала немолодая, усталая и какая-то потерянная женщина, только глаза оставались блестящими и молодыми. Сначала она казалась скованной и холодной, но постепенно оттаяла и разговорилась.

У нее было одинокое и бедное детство. Отца она не знала, он умер до ее рождения. Мать с маленьким ребенком мыкалась по богатым людям в поисках заработка.

«Вия – мое второе имя, – говорила Артмане с характерным, музыкальным акцентом. – Его выбрал отец перед смертью. Он сказал маме, если родится девочка, назови – Вия. Это красивое имя. Но крестная потребовала, чтобы ее имя было первым, поэтому я по паспорту – Алида, но так меня никто не называет.

Жизнь у меня довольно интересная. Хотела стать юристом, а стала актрисой. Мне повезло, совсем молоденькую, меня приняли в лучший рижский Театр имени Яниса Райниса».

В 1953 году она уже играла Джульетту, а первой ее ролью была Абигайль в пьесе Скриба «Стакан воды».

«Я же была совсем беспомощной, – с улыбкой вспоминала актриса. – Это ведь была комедия, а комедия – очень сложный жанр, я до сих пор так считаю. Ведь довести зрителя до такого эмоционального состояния, когда он начинает плакать, – легче, чем до хорошего доброго смеха. Обожаю комедийных актеров.

Я родом из деревни, была совсем не современной, молчаливой, застенчивой. Но так вышло, что меня выделили, и постепенно я стала играть ведущие роли в классических пьесах.

Театр – дивное искусство, люди должны любить театр. Любить актеров. Они – ангелы. Это искусство, которое происходит у вас на глазах. Это невероятно».

Вия Фрицевна на минуту задумалась, потом с какой-то печалью обратилась уже ко мне, задававшей ей вопросы: «Вот наш с вами момент, он больше никогда не повторится. Мы никогда с вами не встретимся