Бог Монстров - Кери Лэйк

развернуться и напасть на него за его жестокость, мой разум предупреждает меня проглотить эту ярость. Подавить ее. Это не тот человек, который прощает, и проявление любых эмоций может еще больше подстрекнуть его к жестокости.

Когда фигурка плюхается обратно на попу, я замечаю выпирающий живот.

— Она… беременна?

— О, это не мое. Ремус хихикает, скрещивая руки на груди.

— Это ребенок моего дяди. Я полагаю, вы познакомились с ним в одиночке.

— Твой дядя?

— Его укусили давным-давно. Мы вроде как присвоили у него это место. Он был здесь смотрителем, когда мир катился в тартарары. Насколько я понимаю, он освободил заключенных и превратил это место в свою собственную крепость против Рейтеров. У нас с сестрой не хватило духу убить его после того, как один из них укусил его.

Чем больше он говорит, тем больше вопросов вызывает.

— Твоя сестра?

— Агата.

Что за черт.

Сжимаю челюсти — жалкая попытка придать лицу строгость, в то время как он, кажется, наблюдает за моей реакцией.

— Итак, ты…. Ты отдал Линдси своему дяде?

— Это сделала Агата. Она заперла ее с ним в камере, и он просто взбесился. Трахал ее дни подряд. На краткий миг в его глазах мелькает грусть, как будто он сам не хотел этого для этой женщины.

— У меня и моих братьев и сестер… в детстве у нас была очень переменчивая жизнь.

— Братья и сестры?

— У меня был старший брат. Теперь он мертв. Проходит минута, прежде чем он ухмыляется и смотрит мимо меня, на дверь, через которую мы вошли, как будто проверяя, нет ли там кого-нибудь. Этот ход побуждает меня тоже посмотреть, но я этого не делаю.

— Что, я полагаю, означает, что мой отец тоже мертв.

— Я не…. Я не понимаю.

Вместо ответа он на мгновение отводит взгляд, потирая руки, как будто не решаясь рассказать мне больше.

— Это мой брат изнасиловал мою мать. И так родились мы с моей сестрой.

Из всех серьезно запутанных вещей, свидетелем которых я была в этом мире, Ремус, должно быть, худший.

— А твоя мать? Что с ней случилось? Я не знаю, что заставляет меня задать этот вопрос.

Возможно, какая-то крохотная надежда на то, что Ремус не всегда был таким. Что, возможно, в нем осталась крупица человечности.

Тем не менее, его глаза, кажется, темнеют от вопроса, как будто я открыла коробку, которую не должна была открывать.

— Ее убили. Холодная пустота в выражении его лица удерживает меня от дальнейших расспросов о ней. Секундой позже его взгляд снова смягчается, и странно, как этот человек переходит от одной эмоции к другой, как будто его мозг — это один огромный коммутатор.

— Но потом нас приняла новая мать, которая была доброй и заботливой женщиной. Она нашла время, чтобы прочитать нам стихи из Библии. Рассказать нам об Иисусе и апостолах.

Она была очень жесткой женщиной со всевозможными ожиданиями.

— Должно быть, это было очень… интересное детство для тебя и твоей сестры.

— Агата очень заботится обо мне. Она всегда была такой. Мы заботимся друг о друге. Так что, мой тебе совет, не зли ее. Или меня, если уж на то пошло. Для каждого найдется клетка. Некоторые более адские, чем другие. Когда он поворачивается ко мне лицом, отблеск страдания щелкает, как выключатель, и его губы растягиваются в нервирующей улыбке.

— Могу я осмотреть твою спину?

Нахмурившись, я мгновение обдумываю его просьбу, возможно, дольше, чем ему хотелось бы, потому что его брови взлетают вверх и я поворачиваюсь.

Ткань цепляется за края ран, когда он поднимает мою рубашку, и я закусываю губу, чтобы ощутить агонию от этого.

Он резко выдыхает и проводит кончиками пальцев по моей спине.

— Так красиво. Картины страдания великолепны. Скажи мне, они причиняют боль?

Я не доставлю ему удовольствия узнать, насколько сильно.

— Только самую малость.

— Они быстро заживут, и тогда мы сможем добавить новые линии и углы. Возможно, также немного текстуры. Влажный поцелуй, который он оставляет на моем позвоночнике, заставляет меня сжать губы, чтобы не показать своего отвращения, и рубашка снова натягивается на раны, когда он опускает ткань.

— Давай выбираться отсюда, хорошо?

Я бросаю еще один взгляд на Линдси, которая сидит посреди своей темной, сырой камеры, доедая птицу, прежде чем последовать за ним.

Выйдя из здания, мы снова оказываемся во внутреннем дворе, где Титус и Уилл, похоже, сцепились лицом к лицу. Без рубашки, с кандалами, все еще прикрепленными к запястьям, Титус сжимает руки в крепкие кулаки. Напротив него Уилл принимает более оборонительную стойку, его плечи ссутулились, а в руках лопата.

— Что здесь происходит?

— Практика.

— Для чего?

— У нас заканчиваются припасы, а это значит, что Титусу скоро придется сражаться. Ему не помешали бы упражнение.

Его ответ вызывает приступ паники, который сковывает мои мышцы.

— Он убьет его. Титус уничтожил мутацию голыми руками.

— Да, что ж, подобные трагедии сопряжены с риском во время практических занятий. Мы действительно считаем это успехом.

Охранник на противоположной стороне двора делает глоток из своей фляги, прежде чем закричать,

— Начинай!

Мое сердце подскакивает к горлу, когда я смотрю, как Уилл приходит в движение. Он похож на ребенка, стоящего перед монстром, и при первом взмахе его лопаты я подношу руки ко рту, как бы сдерживая крик. С легкостью и проворством Титус уклоняется, и импульс толкает Уилла кувырком вперед, но он быстро восстанавливает равновесие. Выпрямившись, он снова замахивается, танцуя вокруг Титуса, как незначительная планета, вращающаяся вокруг массивного солнца. Альфа не двигается, ни в малейшей степени не дергается.

Он наблюдает и ждет, как хищник, ожидающий истощения своей жертвы.

— В чем смысл всего этого? Ты знаешь, что Титус может хорошо сражаться.

— Сидение в камере в течение всего дня может сильно повлиять на рефлексы. Солнечный свет и небольшая физическая нагрузка творят чудеса. Это, а также развлечение для охранников.

— Тем не менее, он из Легиона. Он ценный заложник.

Ремус фыркает, скрещивая руки.

— Вы с Шолена, забавляете меня. Для вас ценность основана на титуле, росте. Где-то здесь? Ценность основана на том, что ты можешь предоставить. Возможно, ты не в курсе, что Легион ненавидят все по эту сторону стены. Альфа может защищаться, сражаться и совершать набеги.

Из тех немногих взаимодействий, которые у меня были с Титусом, я хочу верить, что он не способен причинить Уиллу вред, но в тот момент, когда он берется за рабочий конец лопаты и тычет тупым шестом Уиллу в живот, я знаю, что он намерен дать отпор.

Уилл скользит по земле на спине, его лицо искажено гримасой. Он подбирается к упавшей лопате, но не раньше, чем Титус подхватывает ее. Когда Альфа поднимает предмет над головой, его намерения ясны.

— Остановись! Крик вырывается из моей груди, и я спешу через двор.

Лопата все еще поднята для убийства, Титус делает паузу, и я проскальзываю между