Тайна наложницы - Шахразада

Низко кланяясь на каждом шагу, в зал вошел первый советник дивана.

– О солнце нашей страны… – начал было он.

– Помолчи, мудрейший, – халиф с досадой отмахнулся. – Твои пустые славословия мешают нам думать.

«О, как же иногда полезно быть владыкой. Особенно когда действительно надо подумать… – Крамольные мысли халифа, к счастью, были слышны только ему. Ну, или почти только ему. – Эти старики готовы утопить в словах любое дело. Они и останавливаться будут лишь для того, чтобы промочить свои воистину луженые глотки…»

Досада Гарун-аль-Рашида на самого себя была тем больше, что он недоумевал, отчего не выгнал прочь этих стариков. Отчего лишь даровал им право всегда говорить правду, вместо того чтобы призвать на службу молодых и разумных своих сверстников? Отчего решил, что эти старцы смогут давать ему достойные советы в нелегком деле управления страной? Отчего не послушался советов отца и не поспешил исполнить все, указанное в том, воистину бесконечно мудром, послании, которое получил от него в день передачи им власти? Отчего не вспомнил уроков истории?

Однако сейчас следовало спрятать досаду подальше – у него еще будет время все изменить. Теперь уже будет, ибо новые чувства стали потихоньку находить путь к ноющей душе Гаруна.

Появился смотритель дворцовой библиотеки, тоже весьма немолодой, но не похожий на ленивых лизоблюдов дивана.

«Воистину, человек, делающий дело, всегда выглядит достойнее пустобреха…»

– Почтеннейшие, – начал Гарун-аль-Рашид. – Вам уже известно, что мы намерены превратить наш прекрасный Багдад в сокровищницу мировых чудес…

Оба царедворца закивали. Первый советник – часто и угодливо, смотритель же библиотеки кивнул едва заметно и сухо.

– Вам также известно, что мы намерены в первую очередь обратить взор на знаменитые семь чудес света, о коих не пишет только ленивый…

И вновь царедворцы закивали, выражая, должно быть, готовность почтить сокровищницу своими любопытствующими визитами.

– А потому повелеваем представить нам все, чем богата наша библиотека, о рекомых чудесах. Пусть рабы доставят все, что ты, мудрейший, – тут халиф взглянул прямо в глаза смотрителя библиотеки, – сможешь найти. Тебе же, о светило мудрости, – еще один взгляд, теперь в лицо первого советника, – мы велим собрать легенды и предания, что ходят в народе. Изложи их как можно более кратко, отказавшись от славословий и медоточивых восхвалений. Ждем вас обоих не позже завтрашнего полудня…

– Книги и свитки, о сердце страны, будут собраны к закату, – смотритель библиотеки гордо выпрямился, довольный, что может хоть в чем-то опередить одышливого толстяка советника.

Халиф кивнул, дабы показать, что оценил усердие.

– Тогда распорядись, чтобы их доставили в Малый кабинет, о мудрейший. За сим мы вас более не задерживаем, достойнейшие…

Глядя в спину царедворцам, халиф удивился тому, что за все время аудиенции не услышал ни одной их мысли.

«Быть может, они думают не разумом… Или вовсе не думают?»

«Быть может, и не думают…» Должно быть, это было лишь эхо мыслей великого халифа. Но отчего тогда у эха был теплый женский голос?

Свиток двадцать седьмой

Смотритель дворцовой библиотеки оказался более чем исполнительным, ибо за час до заката все труды, в которых повествовалось о семи чудесах света, высились двумя стопками на огромном письменном столе в Малом кабинете халифа.

Малым кабинет называли лишь оттого, что был он чуть меньше Большого кабинета, в котором халиф бывал всего несколько раз в жизни. Но и Малый мог поразить любого и роскошью убранства, и размерами.

Три стены из четырех сплошь занимали окна, щедро наполняя комнату светом и воздухом. Ее можно было сравнить с оранжереей, ибо повсюду здесь благоухали цветы редких видов. Пол устилал великолепный мягкий ковер из Смирны, потолок украшали арабески, цветные и позолоченные. Два длинных дивана, обтянутые желтым и голубым атласом, тянулись вдоль стен. Еще один диван, маленький и низкий, стоял в простенке между окнами – оттуда открывалась великолепная панорама великого Багдада; по ковру были разбросаны голубые шелковые подушки.

В одном углу сверкал большой, изумрудного цвета кувшин из драгоценного муранского стекла с золотыми разводами, стоявший на таком же подносе. В другом помещался сундук из тисненой кожи с узорами, насечками и позолотой, напоминавший замысловатой отделкой марокканские сундуки. К Малому кабинету прилегала курительная, убранная более просто. Однако и она поражала золотыми арабесками, тяжелыми коврами и шелковыми подушками всех оттенков синего цвета.

Столешница, размерами достойная кабинета, была мраморной. Сейчас ее почти не было видно под свитками, которые халиф нетерпеливо разворачивал. Он готов был за ночь прочитать все, что написано, но… оказалось, что смотритель библиотеки понял свою задачу буквально и представил на суд халифа все, что только смог найти на всех языках мира, где была описана история рекомых великих чудес света.

– Аллах всесильный! – Гарун-аль-Рашид даже застонал от досады. – Ну неужели этот худой ишак, усердный до дури смотритель, не мог сообразить, что мы не нуждаемся в свитках, заполненных чинийскими письменами?! Ибо, увы, не владеем умением прочесть оное. А зачем нам все эти папирусы, покрытые коптской скорописью?!

– Коптской скорописью? – переспросил визирь, который появился в кабинете невесть откуда и невесть когда. – Воистину, о халиф, тебе не нужно было строить еще одну сокровищницу, раз в твоей библиотеке хранятся подобные драгоценные свитки.

– Да что нам от этих свитков, о визирь, если мы не можем прочесть то, о чем они говорят! Мы и знаем-то о том, что сие есть коптская скоропись, лишь потому, что так гласит табличка в углу папируса!

Визирь бережно взял в руки толстый томик, потом отложил его и раскрыл инкунабулу, поражающую красотой изображений и поистине гигантскими размерами. Благоговейно отложив в сторону и ее, едва дыша, он развернул тот самый свиток. Гарун-аль-Рашид с удивлением увидел, что пальцы визиря дрожат. На миг ему показалось, что он прикасается к переплетам из выделанной телячьей кожи так, как влюбленный в первый раз касается тела любимой.

– О да, великий халиф, это подлинные сокровища… Но раз ты не можешь прочитать то, о чем они повествуют, быть может, позволишь сделать это своему никчемному слуге?

Халиф с улыбкой кивнул. Он преотлично знал, сколь широко образован визирь, и всегда с удовольствием позволял «своему никчемному слуге» продемонстрировать это. Правда, лишь тогда, когда они оставались вдвоем. Увы, даже у сильных мира сего есть свои маленькие слабости…

– Знай же, повелитель, что семь чудес света суть семь невероятных сооружений, кои украшали разные части обитаемого мира: пирамиды Черной земли Кемет, Галикарнасский мавзолей, Колосс Родосский, Александрийский маяк, храм Дианы Эфесской, статуя Зевса Олимпийского и висячие сады Семирамиды. Так описал их мудрец Филон из Бизантия, что жил и творил при дворе императора Константина Великого.

Число их определялось магией цифры «семь» – невеликими, увы, это так, возможностями человеческой памяти в пределах открытого и заселенного к тому времени мира. Но главное – устойчивость традиций. Почти две тысячи лет назад кто-то провозгласил семицветие эталоном чудес, и часть человечества, обитавшая вокруг Серединного моря, подчинилась авторитету, и лишь некоторые местные патриоты, не оспаривая самого принципа, старались вносить поправки в частности. К примеру, поэт прославленной империи великого Рима Марциал признавал седьмым чудом света Колизей, другие – Александрийскую библиотеку, третьи – алтарь Зевса в далеком городе Пергаме, четвертые – статую Ники, богини победы, что также родилась на Родосе и могла бы соперничать с Колоссом.

Через тысячу лет после падения Рима, когда у людей вновь возродился интерес к происходящему за пределами их маленького мирка, о чудесах света вспомнили. Но сила античного авторитета была такова, что упомянутые семь чудес были не просто признаны, а сами по себе стали подлинным символом красоты и мастерства. Некоторые из них полностью исчезли с лица земли, сохранившись лишь в древних рукописях и преданиях.

– Исчезли, визирь? Что значит исчезли? Отчего исчезли?

– Это же были храмы и статуи, созданные руками человека целых две тысячи лет назад, государь. Время и гнев Матери-Земли не щадят никого. А потому погибли в землетрясениях Колосс Родосский и Александрийский маяк. Чудовищные пожары поглотили храмы, само время и нерадивость человеческая превратили в руины висячие сады. Лишь пирамиды древней земли Кемет выжили, пусть время и над ними простерло свою калечащую длань.