Освобожденный Франкенштейн - Брайан Олдисс

— Вы не должны делать этого! Я заметил, что он непроизвольно посмотрел вверх, словно в направлении небес или, быть может, верхнего этажа. Последнее казалось более вероятным; на Бога у него, похоже, просто не оставалось времени.

— Но какая перспектива! — сказал он. — Привнести совершенство в свои первые, неумелые опыты…

— Вы сошли с ума! Вам не хватает одного изверга, и вы намерены изготовить другого ему на пару? Сейчас у вашего монстра есть причины беречь вашу жизнь. Но стоит вам снабдить его женой, и ему станет выгодно вас убить!

Виктор устало склонил голову и подпер ее рукой.

— Как вам объяснить всю сложность моего положения? Почему я вам все это рассказываю? Тварь произнесла страшнейшую угрозу — не моей жизни, ее я не слишком ценю, но жизни Элизабет. «Я буду с тобой в твою брачную ночь!»

Так он сказал. Если у него не будет свадьбы, он не допустит, чтобы она была у меня. Если я не вызову к жизни его невесту, он исторгнет жизнь из моей.

Я чуть не задохнулся. Он невольно раскрыл даже то в своей деградировавшей чувствительности, о чем сам не догадывался, косвенно уравняв себя с порожденной им травестией жизни, а Элизабет — с неведомым, еще не сотворенным чудовищем.

Я встал.

— У вас уже есть один непримиримый враг. Во мне вы отыщите второго, если не согласитесь отправиться завтра же вместе со мной в город и изложить все обстоятельства дела перед синдиками. Вы что, собираетесь населить своими монстрами весь мир?

— Вы слишком поспешны, Боденленд!

— Ничуть! Решайтесь же, соглашайтесь!.. Прямо с утра?

Он сидел, глядя на меня, и уголки его рта горько клонились вниз. Затем он внезапно опустил глаза и принялся вертеть в руках нож.

— Давайте поедим не ссорясь, — сказал он. — Я приму решение после трапезы. Налить, что ли, нам вина? Вы же не против, как я помню, выпить за едой немного вина.

Его лицо лоснилось, — может быть, из-за выделяемого лампами тепла.

Более чем когда-либо он казался отчеканенным из металла.

В застекленном шкафу стояли бутылки красного вина и изящные бокалы.

Виктор вынул бутылку и два бокала и ушел с ними за занавес, на кухню.

— Сейчас открою бутылку, — откликнулся он оттуда.

Он провозился с этим какое-то время. Потом вернулся с двумя наполненными до краев бокалами.

— Ешьте, пейте! Хоть цивилизация и рушится, пусть цивилизованные люди останутся таковыми до самого конца! Пью за вас, Боденленд!

Он поднял свой бокал.

Меня настиг приступ кашля. Не мог ли он отравить мое вино, подсыпать в него яд или дурман? На первый взгляд идея казалась нелепо мелодраматической — до тех пор, пока я не вспомнил, что любая мелодрама уходит своими корнями к трагическим событиям минувших поколений.

— Под вашими лампами так жарко, — сказал я. — Нельзя ли открыть окно?

— Абсурд, снаружи идет снег. Пейте же!

— Но окно, которое туда выходит… мне показалось, что оттуда донесся какой-то звук…

На этот раз подействовало. Он встал и подошел к указанному окну, пытаясь разглядеть что-либо в щелку между закрывавшими его деревянными ставнями.

— Ничего нет. Мы достаточно высоко над землей… Хотя этот изверг способен соорудить И лестницу…

Последнюю фразу он задумчиво пробурчал себе под нос. Вернувшись на свое место, он уселся, поднял бокал и пристально уставился на меня.

На сей раз я поднял свой бокал с большей уверенностью, ибо успел его подменить. Мы оба выпили, глядя друг на друга. Я заметил в нем проблески нервного напряжения. Он словно подталкивал меня взглядом осушить мой бокал до дна, и, когда я так и поступил, он по инерции осушил и свой.

Я приоткрыл рот и тяжело опустил бокал на стол, потом позволил голове откинуться назад и прикрыл, имитируя потерю сознания, глаза.

— В точности… — сказал он. — В точно…

Он попытался встать со стула. Бокал выпал у него из руки и, не разбившись, мягко приземлился на коврик. Виктор упал бы тоже, но я успел обежать вокруг стола и подхватил его, пока он, шатаясь, удерживался еще на ногах. Тело Франкенштейна совершенно расслабилось. Сердце продолжало биться, а на лбу выступил обильный пот.

Я уложил его на пол и выпрямился. Что же мне теперь делать?

Положение мое было не из привлекательных. Ниже меня находился Йет, и, даже если обманом мне удастся его миновать, снаружи притаилось чудовище. В любом случае сейчас или никогда — мне представлялся шанс разрушить планы Виктора. Как недавно Франкенштейн, я устремил взор на потолок, за которым находилась лаборатория — и мне были доступны теперь все ее отвратительные секреты!

18

Винтовая лестница ввинчивалась вверх, цепляясь за грубую каменную стену башни. Я торопливо перешагивал через ее червем изгибающиеся ступени. Дверь на верхнем этаже оказалась усилена дополнительными брусьями, а сверху на ней красовались новенькие засовы.

Я отодвинул их и распахнул дверь настежь.

Внутри оказалась абсолютно цилиндрическая комната, высота ее пересеченного балками потолка достигала, я думаю, футов девяти. В центре комнаты ярко пылала дуговая лампа, щедро расплескивая отблески по нагроможденным в лаборатории аппаратам. Лампы Франкенштейна выделяли немало тепла. Чтобы поддержать низкую температуру, в потолке был чуть приоткрыт люк; немногочисленные хлопья снега, попадавшие в щель, медленно проплывали по комнате, прежде чем растаять.

Мое внимание притягивал к себе — восхищая и устрашая — сдвинутый в сторону верстак. На нем, прикрытая полотнищами простынь, лежала чудовищная фигура. Судя по ее очертаниям, хотя бы отчасти она была человеческой.

О назначении машин, лепившихся вокруг верстака, у меня было весьма смутное представление, кроме разве что возвышавшегося прямо над ним резервуара, наполненного красной жидкостью, по капле стекавшей по теряющейся под простынями трубке. Были там и другие трубки и провода, извивавшиеся под верстаком; они вели к другим сосудам и машинам, которые, подрагивая, не прекращали работы, словно в каком-то смутном предвкушении жизни.

Аккомпанементом их работе служили чмокающие и журчащие звуки.

Меня охватил жуткий страх. Комната пропахла консервирующей жидкостью и разложением, к этим запахам примешивались и другие, не менее зловонные. Я знал, что должен приблизиться к этой безмолвной фигуре. Я должен был уничтожить ее и поддерживающее ее оборудование, но мое тело отказывалось приблизить меня к ней.

Я огляделся вокруг. На стенах висели исполненные в манере Леонардо да Винчи красивые схемы мускулатуры человеческих членов и действия рычагов.

Были там и изящные скелеты из Везалия, гравированные Калькаром, и схемы нервной системы, и другие анатомические рисунки и диаграммы, помеченные разными цветами. На полках с одной стороны выстроились реторты, в которых плавали в консервирующей жидкости члены, по-прежнему облаченные в плоть, — человеческие, надо думать, но я даже и не пытался отождествить их. Хранились там и половые органы, как мужские, так и женские, а некоторые из них, без сомнения, принадлежали животным. И набор извлеченных из утробы плодов, начинавших уже разлагаться в своих колбах. И, вероятно, сама матка, медленно расслаивающаяся от возраста. И многочисленные цветные восковые модели, изготовленные в подражание содержимому сосудов. И иные модели — костей и органов, — изготовленные из дерева и различных металлов.