Освобожденный Франкенштейн - Брайан Олдисс

Последним шел Йет, взваливший себе на плечо ящик. Безо всяких слов я понимал, что добрался наконец до тайной лаборатории Виктора Франкенштейна!

17

Мы взбирались по башенной лестнице. Горел яркий свет. Те несколько окон, которые мы миновали, были плотно занавешены, чтобы свет не пробивался наружу. Первый этаж: заполняли машины, особенно бросался в глаза паровой двигатель с колеблющимся балансиром. Он приводил в движение целый ряд меньших устройств, поблескивавших медными катушками. Только позже, когда мне выпал шанс к ним присмотреться, я сообразил, что эти приспособления снабжали башню электричеством. Движимые паром поршни поворачивали подковообразные магниты, вращавшиеся внутри катушек, производя переменный ток. Хотя в этой области мои исторические познания заметно хромали, я был уверен, что здесь, как и во всем остальном, Виктор на несколько десятилетий опережал свое время.

На следующем этаже размещалась комната, где он жил. Здесь он и велел мне оставаться, заявив, что выше находится только лаборатория, в которую он не хочет, чтобы я заходил. Пока он ушел отдавать распоряжения Йету, я огляделся вокруг.

Его комната ничем особо не выделялась. Среди мешанины коробок и бумаг я заметил несколько довольно привлекательных предметов обстановки — письменный стол и резную кровать с пологом. В стороне притулилась импровизированная кухонька, частично отделенная от остальной части комнаты расшитым занавесом — вероятно, уступка мирской стороне его жизни. Я воспользовался случаем, чтобы осмотреть один из электрических светильников.

Это оказалась дуговая лампа с параллельно соединенными вертикальными угольными электродами, благодаря переменности тока они наверняка изнашивались в равной степени. Лампа была заключена в матовый стеклянный шар, рассеивавший ее лучи.

Мое внимание привлекли книги Виктора. Тут стояли старинные, переплетенные в телячью кожу тома Серапиона, Корнелия Агриппы и Парацельса, много книг по алхимии. Но намного больше было совсем новых изданий по химии, электричеству, гальванизму и натурфилософии. Среди неизвестных мне имен континентальных ученых, таких, например, как Вальдман и Кремпе, я с интересом обнаружил и британцев, в частности Джозефа Пристли, представленного своей «Историей электричества» 1767 года, и Эразма Дарвина с его «Ботаническим садом», «Фитологией» и «Храмом природы». Многие книги лежали открытыми, как попало разбросанные там и тут, на их полях мне были видны пометы Франкенштейна.

Я поднял коробку с письмами и начал проглядывать их; за этим занятием меня и застал вернувшийся сверху Франкенштейн. Я сказал:

— У вас здесь недурная библиотека.

— В эту башню я перенес все необходимое. Это единственное место, где я могу пребывать в уединении и без помех предаваться своей работе. У вас в руках письма великого Генри Кавендиша. К сожалению, он ныне мертв, а как много он знал об электричестве! Хотел бы я иметь его мозги. Не знаю, почему он так и не потрудился обнародовать свои познания, разве что как аристократ он, чего доброго, считал ниже своего достоинства публиковаться в печати. Мы переписывались, и именно ему я обязан практически всеми своими знаниями в том, что касается электропроводности и воздействия электричества на тела, через которые оно проходит. Кавендиш намного опередил свое время.

Я не смог удержаться от пошлости.

— Вы, похоже, тоже намного опережаете свое.

Он не обратил внимания на мое замечание.

— Я продолжаю переписываться с Майкл Фарадеем. Вам знакомо это имя? Он посещал меня здесь, в Женеве, в 1814 году вместе с лордом и леди Дейви. Лорд

Хэмфри Дейви — просто кладезь замечательных познаний. Например, он научил меня, как использовать закись азота — веселящий газ, — чтобы победить физическую боль. Я так и делаю. Кто еще во всей Европе на это способен? Но гораздо более важным для поставленной мною перед собой цели…

Он запнулся.

— Ну вот, я оседлал своего любимого конька. Мистер Боденленд, что нам с вами делать? Скажу вам напрямую: я вас здесь не хочу и в вас не нуждаюсь.

Если у вас есть некая информация, которую вы желаете продать, будьте добры, назовите вашу цену, чтобы я мог остаться в одиночестве. Я должен продолжать свою работу.

— Нет, как раз этого и не должно произойти! Я здесь для того, чтобы предупредить вас: ваша работа должна быть остановлена. Мне доподлинно известно, что она приведет лишь к все новым бедам. Немало бед она за собой уже повлекла, но это только начало.

Лицо его было мертвенно бледно в резком свете дуговой лампы, руки сжаты.

— Кто вы такой, чтобы выступать в роли моей совести? Откуда вы взяли, что знаете что-то о будущем?

— Не думайте обо мне как о своем противнике — таковой уже рыщет по нашей планете. Я просто хочу помочь вам — и прошу вашей помощи. Поскольку я из-за вас попал в тюрьму, элементарная человеческая благожелательность требует, чтобы вы теперь мне помогли. Прежде всего скажите, что стряслось на свете, пока я был в тюрьме? Скажите, какое сегодня число и что это за новые земли появились на том месте, где некогда красовалось Леманское озеро?

— Вы даже этого не знаете? — Он расслабился, словно почувствовав, что если не с вызовом, то с неведением вполне может справиться. — На дворе все еще июль, хотя в это не так-то просто поверить. Температура упала, как только появились эти насквозь промерзшие земли. Они примыкают к Женеве почти со всех сторон. Ну а о том, что же это такое, до сих пор спорят ученые. Они писали и барону Кювье, и Гете, и доктору Бакленду, и не знаю еще кому, но так и не получили ни от кого ответа. На самом деле возникло и все крепнет подозрение, что Париж и Веймар, как и многие другие города, прекратили свое существование. А эта мерзлая местность, на мой взгляд, очень удачно подтверждает теорию катастроф в эволюции Земли.

Вопреки Эразму Дарвину…

— Так сейчас июль 1816 года?

— Ну да.

— Но если озеро исчезло, что стало с его восточным побережьем? В частности, меня интересует вилла Диодати, где однажды останавливался поэт

Мильтон. Не поглотила ли мерзлота и ее?

— Откуда мне знать? Меня это не интересует. Ваши вопросы…

— Подождите! Вы, конечно, знаете о лорде Байроне. А знакомо ли вам имя другого поэта — Перси Биши Шелли?

— Естественно! Поэт науки наподобие Марка Аврелия, последователь Дарвина и писатель получше, чем этот авантюрист от стихов лорд Байрон.

Позвольте я докажу вам, сколь хорошо знаю своего Шелли!

И он принялся декламировать, мелодраматически жестикулируя, как того и требовала его эпоха:

И здесь, среди руин забытых храмов,

Где меж колонн видны изображенья