Блок 11 - Пьеро Дельи Антони

Иржи отупело уставился на свой бок: ему как будто не верилось, что Пауль пырнул ножом именно его. Из раны тут же начала сочиться кровь. Увидев ее, Иржи вскрикнул – вскрикнул скорее от страха, чем от боли. Затем он, зажав ладонью рану в боку, опустился на колени и начал хныкать, как маленький ребенок:

– Ой, мамочка… Мне бо-о-олъно.… Помогите мне, пожалуйста… Помогите мне…

– Глупые евреи! – хмыкнул Пауль, выставив нож перед собой и водя им из стороны в сторону. – Вы и в самом деле думали, что я позволю вам сбежать? Хотя меня и засадили в этот лагерь, я все равно остался солдатом Третьего рейха…

Последнее слово застряло у него в горле: послышался глухой звук удара, и Пауль, потеряв сознание, повалился наземь.

Позади него стояла, тяжело дыша, Мириам. В руках она держала стул: она ударила им Пауля по голове. Удар был таким сильным, что древесина треснула.

– Мириам… – позвал Моше.

Мириам его не услышала: она, вытаращив глаза на лежащего на полу Пауля и с трудом переводя дыхание, стояла с таким видом, как будто собиралась ударить нациста и во второй раз, и в третий…

Моше наклонился над Хаузером. Тот лежал лицом вниз, слегка постанывая и совершая еле заметные движения конечностями в инстинктивном стремлении подняться на ноги. Его глаза были закрыты.

– Он сейчас в полубессознательном состоянии, но скоро придет в себя, – констатировал Моше. – Что будем делать?

Берковиц испуганно посмотрел на Моше. Иржи, сидя на полу и держась руками за залитый кровью бок, непрерывно издавал стоны. Яцек в течение всего этого времени даже не изменил позы.

Отто огляделся по сторонам. Когда он увидел то, что искал, он наклонился и поднял предмет. Потом повернулся к остальным заключенным, и они увидели, что он держит в руках нож, все еще вымазанный в крови Иржи. Его пальцы сжимали скользкую от крови рукоятку.

– А ну-ка, отойди, – сказал Отто, обращаясь к Моше. Тот отошел в сторону.

Отто, взяв нож поудобнее, присел на корточки возле еще не пришедшего в себя нациста и, пыхтя от натуги, перевернул его на спину. Яцек, все это время сидевший неподвижно, встал и подошел к «красному треугольнику».

Отто, подняв глаза, посмотрел на старосту блока свирепым взглядом.

– В чем дело, Яцек? Хочешь спасти своего хозяина?

Они в течение нескольких секунд буравили друг друга глазами, а затем капо повернулся и отошел в сторону.

Отто, сжав покрепче рукоять, без каких-либо колебаний перерезал Хаузеру горло. На его лагерную униформу брызнула кровь. Хаузер неожиданно – в последнем всплеске жизни – открыл глаза и посмотрел на «красного треугольника» изумленным и, как показалось со стороны, печальным взглядом. Затем глаза его затуманились, веки сомкнулись. Кровь из разреза на шее уже не брызгала, а стекала тоненькой струйкой на меховой воротник кожаной куртки эсэсовца. Его тело, конвульсивно дернувшись, замерло – замерло навсегда.

Моше – с перепуганным лицом – подошел поближе:

– Отто…

«Красный треугольник», все еще держа в руке окровавленный нож, повернулся к нему.

– А как, по-твоему, я должен был поступить? Я должен был оставить его в живых, чтобы он поднял тревогу? Не ваш ли Бог говорил: «Око за око, зуб за зуб»?

Моше с трудом оторвал взгляд от трупа нациста, вокруг которого постепенно расползалась лужа крови, и подошел к сидящему на полу Иржи. «Розовый треугольник», держась ладонями за свой бок, хныкал, как маленький ребенок. Он схватился обеими перепачканными в крови руками за край куртки Моше и стал тянуть его к себе.

– Я умру, да? Я вот-вот умру, я это знаю… О-о-ой, как мне больно… Помогите мне, умоляю вас, помогите мне…

Он начал громко плакать.

– Мы перенесем тебя отсюда вон туда, на одеяла.

Иржи в знак согласия кивнул, однако едва Моше с Отто и Берковицем приподняли его с пола, как он взвыл от боли.

– Стойте! – взмолился он. – Оставьте меня здесь.

Его аккуратно опустили на пол. Мириам взяла одеяло и, свернув его, положила под голову Иржи.

Отто присел на пол рядом с Иржи.

– Дай-ка я взгляну на рану.

Иржи, однако, продолжал держаться за бок обеими руками.

– Дай взгляну, я сказал, – грубовато повторил Отто.

– Поклянись, что не причинишь мне боли… Мне и так уже очень больно… А-а-а… Помогите мне…

– Как я смогу тебе помочь, если ты даже не даешь мне взглянуть на твою рану?

Иржи, сдавшись, убрал руки и закрыл глаза. Его лицо перекосилось от боли.

Отто разорвал куртку Иржи, оголяя его рану.

– Снимите что-нибудь с Пауля – рубашку или штаны.

Моше с Мириам подошли к трупу Хаузера. Моше приподнял ноги нациста, и Мириам стащила с него штаны. Отто разорвал материю на длинные полоски и начал тампонировать ими рану. Иржи корчился от боли, издавая стоны.

– Вот теперь я тут уже кое-что вижу… – деловито сказал «красный треугольник», всматриваясь в рану. – Печень, к счастью, не задета. Почка тоже цела. Тут, я думаю, ничего серьезного…

Иржи открыл глаза.

– Ты говоришь так только для того, чтобы меня успокоить. Я знаю, что уже скоро умру… Друзья, не бросайте меня одного… – сказал он театральным тоном.

– Прекрати! Ты не умрешь. А если и умрешь, то, по крайней мере, не от этой раны. Рана у тебя неглубокая, повреждение коснулось только кожи и – в незначительной степени – мышц. Тебе, конечно, больно, но рана неопасная.

Иржи снова заплакал – то ли от боли, то ли от облегчения. Затем он начал бормотать какие-то неразборчивые слова, похожие и на отрывок из театральной пьесы, и на молитву на идише.

Моше в отчаянии огляделся по сторонам. Их, заключенных, стало еще меньше – только Отто, Берковиц, Мириам, Яцек и он, Моше. Иржи был ранен. Элиас находился при смерти.

– Я устал, – сказал Моше, медленно опускаясь на пол. – Ужасно устал.

Энтузиазм, охвативший его еще совсем недавно, куда-то улетучился. Моше попытался вспомнить, как это все началось и действительно ли они замышляли отчаянное дело. Идея побега теперь казалась ему жалкой иллюзией. Правда же заключалась в том, что никому из них никогда не удастся выбраться отсюда живым.

– Скоро наступит рассвет, – провозгласил он. – Нас расстреляют всех, и тогда нам, по крайней мере, не придется ломать голову над тем, кого же отправить на расстрел.

Обершарфюрер Иоганн Шмидт улегся прямо в одежде на раскладушку в маленьком помещении, обстановка которого состояла из письменного стола с телефоном, стула и металлического шкафчика с отделениями для бумаг. Шмидт вздохнул. Он не мог позволить себе даже снять сапоги. Приказ штурмбаннфюрера был однозначен: ему, Иоганну, не разрешалось прилечь отдохнуть, пока заключенные, сидящие в бараке у блока 11, не сообщат о том, какое решение они приняли. Зная, что его здесь, в полумраке маленького помещения, никто не видит, Шмидт недовольно фыркнул. Он вырос в сельской местности и с детства привык вставать утром очень рано, чтобы подоить коров и затем отправляться в поле на работу. Ему нравилось, когда все было просто и понятно. Рейхсфюрер приказал уничтожать евреев. Он, Иоганн, этот приказ исполняет. Это ведь такая же работа, как и любая другая. Конечно, выполнять ее иногда очень тяжело. Когда открывают двери газовых камер, перед глазами предстает ужаснейшая картина. Прежде чем умереть, заключенные в течение нескольких минут вопят, колотят кулаками в стены и двери, блюют, обделываются, пытаются залезть друг другу на плечи, чтобы добраться до кислорода, который еще остается под потолком помещения… Один раз ему, Иоганну, довелось увидеть труп заключенного, который перед смертью полностью запихнул два пальца в глазницу другого человека. От такого зрелища его, обершарфюрера СС, стошнило. Однако рейхсфюрер заявляет, что эта работа хотя и тяжкая, но выполнять ее нужно, и ему, Иоганну, приходится подчиняться.

Но вот чего он не мог понять, так это странных действий коменданта. Этих десятерых заключенных следовало расстрелять сразу же, без каких-либо проволочек. Кара за побег обычно наступала незамедлительно. Лагерь занимал чересчур большую территорию для того, чтобы держать его под полным и всесторонним контролем при помощи всего лишь нескольких сотен сотрудников СС. Поэтому заключенных следовало запугивать жестокими наказаниями. А Брайтнер, вместо того чтобы всецело сконцентрироваться на поддержании порядка, затевал какие-то свои дурацкие игры… Иногда на железнодорожной платформе лагеря ему, Иоганну, доводилось видеть, как Брайтнер с радостной улыбкой встречал евреев, выходящих из вагонов, и даже извинялся перед ними за грубость своих подчиненных. Позднее он с точно такой же улыбкой отправлял этих же евреев в крематории. Он то и дело всматривался в лица вновь прибывших евреев, как будто что-то искал. Иногда на железнодорожной платформе у родителей он забирал какого-нибудь ребенка – когда мальчика, когда девочку – под предлогом, что этому ребенку нужно сделать прививку или же отправить его на некоторое время в Kinderheim.[83] Родители обычно не пытались возражать: этот элегантный и вежливый офицер вызывал у них доверие, и они не сомневались, что им очень скоро вернут их чадо. Однако все такие дети куда-то пропадали – он, Иоганн, мог лишь догадываться о том, что с ними происходило.