Мы дрались на истребителях - Артем Драбкин

– Бывали среди летчиков случаи отказов от вылета на боевое задание в силу физической или психологической усталости?

– Это очень сложный вопрос. Под Сталинградом пропустить свою очередь было невозможно. Я сам был бы подлецом, если бы вместо меня кто-нибудь полетел. А порой чувствуешь себя неважно. Жара, пыль, нагрузка ужасная; есть ничего не хочется. Помню, арбузной мякоти принесут, пососешь – и все. Кормили нас хорошо: и борщ, и мясо. Но ничего не хотелось. Придешь с полета, повесишь шлемофон, в землянке на брезент ляжешь, и перед тобой весь этот кошмар проходит. Обдумываешь, почему этот так пошел, другой – так… Через 30-40 минут опять идти. В этой обстановке чувство товарищества было очень сильным. Я не мог пропустить свою очередь, если мне полагалось идти. Поэтому мы очень неприязненно относились к тем, кто говорил: «Я взлетел, а шасси не убирается» – на земле проверяешь – убирается… Отказывающихся летать сама среда выживала. Был у нас летчик, который дважды возвращался, бросал группу. Мы перестали с ним здороваться. Это было страшно. Он сказал: «Я застрелюсь». Я попросил командира полка отправить его от нас.

Как-то вернулся с очередного вылета, смотрю – фуражки с красными околышами около нашей землянки. На другой стороне аэродрома стоит другой полк. Летчик этого полка вылетел в группе на боевое задание, потом один вернулся и сел. А группа ушла. Такое сразу расследуется. Почему вернулся? Почему бросил товарищей? Если признают трусость – или десятка, или «шлепка».

Подходит ко мне энкавэдэшник: «Товарищ майор, испытайте самолет, можно ли было на нем лететь?» – «Подожди, отдохну». Отдохнул. У самолета молодой парнишка стоит: «Товарищ майор, не тянет двигатель. Я бы только помехой был – все равно меня бы сбили – никакого толка». Я запустил – масло горит. Неприятно. Взлетел. Ушел на восток, а то еще немцы увидят. Стал делать фигуры. Ну, боевой вытянул, на петлю пошел – самолет завис, и – все. Мотор не тянет. Сел. Говорю: «Правильно, что не полетел». Акт подписал, и парень остался неподсуден. Как он плакал…

Были, конечно, не совсем чистоплотные. Пошлешь его на разведку. Он на цель не выходит, а докладывает, что был. Одного такого я засек. Я таких не любил. Я мог сразу определить, когда пришел с задания, был он там или нет. Два-три вопроса и – готово. Штрафные эскадрильи не прижились – это было не нужно, мы и так были штрафниками.

Як-11-го Гвардейского ИАП вылетают на задание. Лето 1942 г.

Перед войной мы, оказывается, переоценивали мастерство пилотажа, переоценивали храбрость некоторых летчиков. Когда началась война, оказалось, что главное – хорошо «видеть воздух», а это не все умели делать. Двое летят: один видит и группу, и маневр – всю атаку, а другой – летчик хороший, пилотирует хорошо, но – слепой. Вот из-за таких «хороших летчиков» мы несли большие потери. На смену им подошли ведущие, такие, как я. Я пилотировал неплохо, но были и лучше меня. Оказывается, у меня были хорошие данные по видению. Я видел воздух; видел атаку – наверное, поэтому и жив остался. Не давал под удар ведомых. Это высоко ценилось среди летчиков, но в целом руководством было недооценено.

О взаимоотношениях в полку можно сказать двумя словами: был коллектив. Таких, кто нос задирал, не было. Высокомерия не было. На ужин шли все вместе. Ужин в полку – это великое дело! Командир полка, замполит, начальник штаба и инженер – все за одним столом. У каждой эскадрильи – свой стол. Пока все не соберутся, ужин не начинается.

Выпивали только вечером, я следил, чтобы не усердствовали. Спишь-то всего 4 часа. Заснешь – уже рассвет, а с рассветом вылетать – это опасно. Перед вылетом не пили. Это глупость. Тут и без водки с ума сойдешь.

Они меня до сих пор вспоминают – суровый был командир, но справедливый.

С политработниками у меня взаимоотношения были нормальными – претензий никаких. Был у меня комиссар Трощенко – хороший летчик. Потом стал командиром полка, потом погиб. Был замполит Кабанов. Скромный, себя не выпячивал. Он помогал мне тем, что знал настроение летчиков. Я-то не мог все время быть в курсе, а боевой настрой был очень важен. Я получал от них помощь в воспитании людей и поддержании дисциплины. Они вели не только работу с летчиками, но и с механиками. Девушки пришли, девчата – дети, 18-19 лет! Плачут, письма получат – плачут. А они ведь на оружии сидят! Им надо все время быть в строю! Вот они с ними и возились.

Почему Литвяк (Литвяк Лидия Владимировна, младший лейтенант. Воевала в составе 586 ИАП, 437 ИАП, 9 ГИАП и 73 ГИАП /296 ИАП/. Всего за время участия в боевых действиях выполнила 138 боевых вылетов, в воздушных боях сбила 4 самолета лично и 3 в группе. Герой Советского Союза (посмертно), награждена орденами Ленина, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды. Погибла в воздушном бою 01.08.43. – Прим. М. Быкова) и Буданову (Буданова Екатерина Васильевна, лейтенант. Воевала в составе 586 ИАП, 437 ИАП, 9 ГИАП и 73 ГИАП /296 ИАП/. Всего за время участия в боевых действиях выполнила 266 боевых вылетов, в воздушных боях сбила 2 самолета лично и 2 в группе. Герой Российской Федерации (посмертно), награждена орденами Отечественной войны 1-й ст., Красной Звезды. Погибла в воздушном бою 19.07.43. – Прим. М. Быкова) я к себе не взял? Так получилось. Я знал, что они рвутся в боевой полк. Полки Баранова (Баранов Николай Иванович, подполковник, командир 73 ГИАП /296 ИАП/. Погиб в воздушном бою 06.05.43. – Прим. М. Быкова) и мой шли рядом. Но мой полк был профильный – истребительно-разведывательный. Нас за 200 километров посылали на разведку. Командир дивизии меня спросил, как я отнесусь, если они придут в мой полк. Я ответил, что в принципе не против – они получили неплохую подготовку (особенно отличалась Литвяк), но посылать девушек так далеко за линию фронта?.. Тяжело им будет «в случае чего» выбираться оттуда, а если их поймают, если издеваться начнут?

Он согласился. Видимо, это стало известно этим девчатам. Ну, и Лилька со свойственной ей иронией заметила: «Борис Николаевич просто нас боится, говорят?» Мой бывший ведомый Саломатин стал, по сути дела, мужем Литвяк, они открыто жили, все знали. Хорошая была пара. Но он погиб. Она, помню, все бросалась на могилу, когда его хоронили, потом успокоилась. Через несколько месяцев и она погибла.

О ее гибели ходили смутные слухи: говорят, дралась, попала в плен… Воззвания потом какие-то писала… Не знаю… Уже одно то, что эти девчата летали как летчики-истребители, заслуживает всяческой доброй памяти о них. Столько было брехни всякой – ужас! Выдумок бывает очень много, к сожалению. О моем предшественнике Якове Трощенко (Трощенко Яков Александрович, старший батальонный комиссар, ВРИО командира 31 ГИАП /273 ИАП/. Погиб в авиакатастрофе 14.11.42. – Прим М. Быкова) говорили, будто он погиб в «показательном воздушном бою»… Что за «показательный» бой на фронте? Чепуха какая-то… Додумывать не хочу. Человек он был заботливый и сохранил о себе добрую память. Заменить его мне было очень сложно.