Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

— Али не солгал, — сказал Айдос. — Вместе с хивинцем летел сюда Азраил — ангел смерти.

— Я увидела его, — прошептала Кумар.

Ты хорошо видишь и хорошо слышишь, сношенька, — со значением произнес бий. — Счастливой тебе судьбы!

Он уедет теперь, решила Кумар. Не сойдет с коня, не скажет других слов, достойных ее красоты и ее верности, желанных слов. И она отпустила повод.

Застоялся рыжий, не терпелось ему взять шаг торопливый, понести хозяина прочь от этого скучного места, навстречу ветру понести.

Айдос тронул коня, направил через гребень на противоположный склон, на тропу, которая вела в Кунгрэд.

Кумар вдруг вскрикнула испуганно:

— Там война, хан мой!

Конь остановился. Вздрогнул Айдос, услышав крик Кумар.

— Какая война? — спросил он удивленный.

— Хива напала на Кунград. Бежал великий суфи в степь.

Не тревога, а злорадная улыбка легла на лицо Айдоса: настигла карающая рука проклятого суфи, виновника всех несчастий семьи Султаигельды! Пусть прольётся его черная кровь!

Но тут же он подумал о братьях. Глупые ягнята связали себя одной веревкой с кунградским хакимом. Веревка-то, может затянуться и задушить всех троих. Астапыралла! Как спасти Мыржыка и Бегиса? Больше всего он боялся почему-то за Мыржыка и назвал его имя первым. Юн слишком, наивен. Обманутый льстивыми словами суфи, пошел за счастьем, а найдет смерть.

— Давно ли ускакали братья? — спросил Айдос сноху.

— Вчера еще. Были в дальних аулах и заглянули домой лишь для того, чтобы сменить коней.

— С ними джигиты?

— Двадцать верховых.

Война-то идет давно, догадался Айдос. В дальние аулы ездят с джигитами братья. Не на свадьбы ездят, мечи обнажают перед степняками! Понуждают людей предавать старшего бия, его великое дело. Воюют против него. «О братья, братья! Смерти потребуем друг другу… А что, если суфи свернет в аул старшего бия? — встревожился Айдос. — Разнесет в отчаянии и злобе зимовку, сорвет юрты, вытопчет землянки, угонит скот… Не братьев, пожалуй, надо спасать, а собственный дом, главный аул каракалпаков».

Назад!

Однако на глазах у женщины повернет ли степняк коня на собственный след! Каким именем назовет она его? И Айдос, не оглянувшись, погнал рыжего прямо к Кунграду. Пусть видит Кумар бия, скачущего за своими братьями. Пусть прижмет рукой испуганное сердце. Пусть вскрикнет: «Ой, кайнага! Там смерть, остановитесь!» Он не остановится. Будет гнать и гнать коня. И лишь за озером, за высокой стеной камыша, который скроет и коня, и всадника, свернет он влево, на юг. Обогнет заросли и снова свернет влево, пока не выедет его рыжий на старую тропу. По старой знакомой тропе помчится Айдос в родной аул.

Надо успеть домой, пока не запылали юрты, пока не раздался крик женщин: «Ой алла!» Когда упадет под мечом первый степняк и обагрится кровью земля предков, будет уже поздно.

21

Волчьей стаей носились по степи джигиты Туремурата-суфи. Изгнанные из кунградской берлоги, иссеченные мечами хивинцев, голодные и измотанные донельзя, они искали пристанища. Аула искали, где могли бы отдохнуть и насытиться, где бы кони их получили сноп клевера или горсть зерна. Люди и лошади валились с ног.

Трое суток не покидал седла вожак стаи Туремурат-суфи. И прежде был сухим — стал еще суше. И прежде был черным — стал еще чернее. Пальцы скрючились, держа повод, ноги онемели, упираясь в стремена, омертвел вроде бы суфи. И глаза полузакрыты. Спит или бодрствует — не поймешь. Застыл в полудреме какой-то. А ведь истерзали его горькие думы, но страдания на лице нет. Умел суфи спрятать в себе все. Кротость одну показывал, отчужденность от земного, суетного. Не правитель, не воин — святой.

Слева и справа ехали братья Бегис и Мыржык: берегли хакима, хотя он и мертвый не упал бы с коня. Нельзя было суфи упасть. На глазах у джигитов оказаться на земле — значит исчезнуть из этого мира. Пыль останется одна. А что пыль? Подхватит ее ветер, разнесет по степи, и забудут люди великого суфи.

Держаться в седле надо. До последнего держаться. Выжить, мстить недругам, унизить их, изгнать.

Первым желанием кунградского хакима было снести с ходу аул Айдоса. Правда, мало у суфи джигитов было, мало коней, но на аул Айдоса хватило бы. Показал бы всем, кто виновен в гибели справедливого кунградского царства. Показал бы всем степнякам, всем биям каракалпакским, как карает великий суфи врагов своих.

Однако, поразмыслив, решил, что не своими слабыми руками надо душить старшего бия, а руками степных биев, сильными руками. В ауле могли оказаться нукеры хана, и стычка с ними лишила бы суфи его последних воинов, а самого подставила бы под меч Хивы.

Вот и носился он по степи, отыскивая аул, где приняли бы его как друга, а джигитов — как воителей справедливости. Такой аул мог лежать только на краю земли каракалпакской, вне предела власти хивинского хана. Аул Орынбая или аул Мамана.

Бегис и Мыржык посоветовали повернуть за камышовыми зарослями к Орынбаю. Воинственный Орынбай Хиву почитать не желает. Поймет душу суфи, окажет ему помощь. Хотя на последнее особенно надеяться нельзя: не больно драчливы сейчас бии. Свернул суфи к Орынбаю.

Почуяли кони тепло аула, прибавили шагу. Дымок очагов далеко разносится по степи, за многие версты чувствуется он, голодные и усталые легко отличают его от запаха жухлой травы и пересохшего камыша.

— Не торопитесь! — приказал Бегис джигитам. — Придержите коней. Поверните копья острием назад. Не с войной, а с миром едем…

Ты мудр, ангел мой, — одобрил повеление Бегиса суфи. — Напугав Орынбая, закроем перед собой дверь его юрты. Пусть видит в нас друзей этот воинственный бий.

Придержали джигиты шаг коней, повернули копья острием назад. Все сделали, чтобы не напугать Орынбая, но напугали.

Заметив вдали летящее облако пыли, Орынбай велел сыну своему Даулетназару подняться на каменную башню, с которой азанчи призывал аульчан к молитве, и посмотреть, кто приближается к зимовке: не враги ли?

Давно не навещали Орынбая настоящие гости. Был Бегис недавно с двадцатью джигитами, так бий не посчитал его гостем. Посчитал гонцом, к тому же не от друга, а от недруга. Кунградский хаким не вызывал симпатии у Орынбая. Жил Орынбай на краю земли каракалпакской, дорога до него была длинна, и не хотел бий, чтобы она кем-либо укорачивалась. Укротить пытался было ее Бегис, но не дал Орынбай ему сделать это.

Но вот кто-то, однако, поднимая пыль, по ней двигался к аулу Орынбая.

— Что видишь? — спросил бий сына, когда тот взобрался на башню азанчи и, приложив ладонь к глазам, стал всматриваться в даль.

— Много верховых, — ответил сын. — И с оружием. Похоже, враги скачут.

— Айдосова стая, — встревожился Орынбай.

— Почему решил так, отец?

— Бегис говорил, что Айдос хочет силой объединить степняков. Ханство ему надобно.

— Есть ли у Айдоса сила? — усомнился Даулетна- зар. — Не видел я в его ауле вооруженных джигитов.

— И я не видел, да ведь он теперь друг хана, а что стоит Мухаммеду Рахиму послать Айдосу сто нукеров! Он и двести может послать, лишь бы подчинить себе всю степь. Бегис советовал вооружиться, дать джигитам мечи и копья, чтоб защитили аул от Айдоса. Правильный был совет, да не воспользовались мы им, теперь сложим руки перед старшим бием. Бегис и оружие обещал…

— Ха, вот сам Бегис и скачет к нам! — крикнул сверху Даулетназар.

— Не Айдос, значит? — удивился Орынбай.

— Не Айдос. Похоже, Туремурат-суфи. Сморщенный суслик…

— Что говоришь?! — рассердился Орынбай. — Суслик этот может обратиться лисой, а то и волком. Зубы-то у него острые, а лапы загребущие. Слезай с башни, гони коня навстречу. Если со злом едут — попроси в срок выкуп собрать, если беглецы — проведи вокруг аула к Маману. Беглецов приютишь, потом хлопот не оберешься, погоня небось следом идет, посечет и виновных и невиновных. Гостей же зови в аул, день поживут — десятком баранов отделаемся.

Даулетназар слез с башни, прыгнул на коня и погнал его навстречу пыльному облаку.

Были уже хорошо видны всадники. Орынбай узнал и Бегиса, и Мыржыка, и самого Туремурата-суфи. Он верно походил на сморщенного суслика. Но от этого не стал менее опасным: в маленькой голове под белой чалмой таились страшные мысли. И этих мыслей боялся Орынбай. С чем он едет в аул? Что несет бию?

Мертвым казался суфи. И всадники, что двигались за ним словно за покойником, тоже были полуживыми. На каждом повязка, пропитанная кровью. Некоторые не сидели в седле, а лежали, обхватив руками шею коня.

«Ойбой! Какой вихрь перекрутил их? — подумал бий. — Какие камни упали им на головы? Похоже, что это беглецы и спасаются от кого-то. На самый край земли каракалпакской прибежали. Черный день настал для несчастного суфи…»