Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

— Нет. Это подарок Кутлымурат-инаха.

— Предатели! — завопил Мыржык. — Продали за ничтожную подачку народ свой! Свободу степняков продали! У-у!!!

— Не за это, брат мой, — страшным, леденящим душу шепотом произнес Бегис. — Не за это.

— А за что? — заторопился Мыржык. Ему надо было поскорее вытянуть тайну, которая, он был уверен, скрыта где-то в сердце пастуха. — За что?

Не знал тайны Доспан и смолчал. За него ответил Бегис:

— Айдос оклеветал Туремурата-суфи, святого, чистого, как вода родника, человека, представил врагом Хивы, грязным завистником и черным изменником назвал его. Вот за что надел Мухаммед Рахим ханский халат на плечи Айдоса.

— Великий бог! — воздел руки к небу Мыржык. — И эти люди ходят по земле! Накажи их, всевышний!

— Всевышний далеко, — покачал сокрушенно головой Бегис, — да мы близко.

Он слез с коня и дал знак Мыржыку сделать то же. Будто кольцом охватили братья Доспана. Он мог бы отстраниться, прыгнуть в седло и ускакать. Но ускачешь ли в голой степи? Кони у братьев резвые — догонят. Да и рядом двадцать джигитов. Цепью раскинутся, возьмут как джейрана с лету, бросят на землю, свяжут.

Доспан не двинулся с места. Думал устоять, крепкими были у него ноги, да не устоял. Одним ударом Мыржык свалил Доспана на землю, в пыль, в жухлую траву. Придавил сапогом, как ящерицу, не вывернешься.

— Говори, что донес хану твой хозяин?

На груди, у самого горла был сапог. Задыхаться стал Доспан.

— Не был я рядом с ханом… — прохрипел он.

— Не был с ханом, был с Айдосом? Что донес он хивинцу?

Мало что знал Доспан о разговоре старшего бия с правителем Хивы. И то, что знал, не было ни для кого тайной: назвал правитель Айдоса ханом каракалпаков, призвал объединить степняков под одним шатром, обещал построить город, снизил налог до двух тысяч золотых…

Хрипя и задыхаясь, поведал он сейчас все это братьям. Думал, правда погасит огонь злобы, искренность смягчит их сердца. Но не погасила. Иное хотели услышать братья. Предательство Айдоса — вот что им нужно было. Пусть солжет пастух, пусть в страхе оклевещет старшего бия, лишь бы утолилось их желание мести.

— Не то! — рычал Мыржык. Он захмелел в злобе и все давил сапогом на грудь стремянного. — Не то говоришь, проклятый!

Бегис, бледный, с напоенными неземным холодом глазами, смотрел на извивающегося под сапогом Доспана и ждал, когда тот затихнет. Он не верил в правду пастуха, но знал, что ничего другого нет у него и ничего другого он не скажет. Не сумеет сказать, потому что раб Айдоса. И скорее умрет, чем предаст господина. Так пусть же умрет. Умрет сейчас, под сапогом Мыржыка.

Слыша безмолвное повеление брата, Мыржык еще сильнее надавил грудь Доспана, и струйка крови, розовая как ранний тюльпан, сбежала с губ пастуха.

— Скажешь или умрешь, несчастный! — исступленно прорычал Мыржык. — Умрешь!

Доспан терял сознание. Были еще где-то внутри силы, и, как это случается в последний миг, они собрались воедино. Ясность, как вспышка молнии, пронзила мозг. Он понял, что умрет. И случится это вот тут в степи, вдали от всех и всего, и не узнает никто, как погиб пастух Доспан и почему погиб. Айдос-бий на коне, а его стремянный под конем. Все наоборот получилось. А ведь уговаривались быть рядом, когда на коне и когда под конем.

Желание жить заставило Доспана сказать то, что не сказал бы никогда и что было мудрее всего мудрого. Он прошептал:

— Вы не убьете меня, Мыржык-ага… потому что у вас доброе сердце и вы любите своего великого брата Айдоса.

Шепот был едва слышный, а прозвучал как крик птицы. Тишина, что ли, была удивительная или слова удивительные, но услышали шепот и Бегис, и Мыржык. Старший с испугом глянул на младшего будто на чужого. Будто предал его Мыржык: сердце, оказывается, у него доброе и любовь в нем к Айдосу…

Младший тоже глянул на старшего. И тоже с испугом, будто виновен перед Бегисом. Правду ведь сказал Доспан, хотя сам Мыржык никогда никому не открывал своих чувств к Айдосу. А что добр, придумал это, наверное, пастух. Почему Мыржык должен быть добр? Кто заглядывал в его сердце?

Больно вдруг стало Мыржыку. Почему, неведомо. Душа, что ли, заболела? Дрогнула нога, ослабила тяжесть. Задышал Доспан свободнее.

Убрать ногу, однако, не посмел Мыржык. Сдерживал его ожидающий взгляд Бегиса.

— В стремя его! — потребовал Бегис. Обрадовался Мыржык. Снималась вроде с него вина за то, что не умер Доспан. Коню назначено убить своего хозяина.

Братья подхватили обессиленного Доспана, поднесли к коню и стали вдевать его ногу в стремя. Голова его и руки лежали на земле и так должны были лежать, пока Бегис не снимет с коня узду и не погонит ударом плети испуганное животное в степь. Поволочется тогда тело пастуха по земле, скребя лицом и плечами песок, подскакивая на буграх и выбоинах, теряя жизнь вместе с кусками кожи и каплями крови. И мертвого уже пастуха будет волочить конь, и остановится лишь тогда, когда устанет и, повернув голову, увидит, что убил не врага своего, а друга.

Мыржык вдел наконец ногу Доспана в стремя так, чтобы носок сапога был вверху и держал надежно тело. Оставалось снять узду и погнать коня, да Бегис завозился с уздой. Руки его дрожали почему-то. Хотел он смерти Доспана, но на глазах у брата, оказавшегося вдруг добрым, не хватало решимости совершить убийство.

Если бы сам конь вырвался и понес Доспана прочь, избавился бы тогда Бегис от необходимости убить пастуха. Но конь был смирный, доверчивый и ждал терпеливо, когда снимут с него узду. Узда всегда нежеланна, всегда напоминает о неволе.

Завозился Бегис, а когда отстегнул под мордой ремень и потянул его, близкий топот остановил бия.

Скакал джигит. Махал отчаянно руками, кричал:

— Бий! Хивинский хан напал на Кунград. Великий суфи зовет на помощь.

До пастуха ли тут! Хотя он, проклятый, и скрыл намерение хана, но расплатиться с ним, видно, придется в другой раз.

На коней! Скорее к суфи, спасти его, если еще не поздно.

Братья влетели в седла, поскакали за джигитами, которые далеко ушли от места, где совершалась расправа над Доспаном. На ходу Бегис спросил испуганного гонца:

— Много ли нукеров под стенами Кунграда?

— Много, бий. И они уже вошли в город.

— Астапыралла! Успеем ли?

Бегис стал нахлестывать своего коня, будто мог конь птицей перенести его через степь к стенам Кунграда за какие-то мгновения. До Кунграда надо было скакать и скакать…

Доспан возвращался к жизни. Он открыл глаза и увидел весь мир перевернутым, потому что голова была внизу, а ноги вверху. Рядом оказалась не грива коня, а его копыта. И они словно приросли к земле. Чуял конь, что хозяин немощен, и ждал, когда к нему вернутся силы.

«Не убили все же меня братья старшего бия, — подумал Доспан. — Сжалились, видно». Он вслушался в голоса степи. Они были знакомыми и спокойными. Топот удалявшихся коней был слышен еще, но так далеко, так слабо, что едва различал его Доспан. Ему почудилось, что он давно здесь один и не вернутся братья, что надо выкарабкиваться из беды, в которую попал он по чужой воле.

Он подтянулся, цепляясь за собственную ногу, к стремени, потом к подпруге, ухватился за нее левой рукой, правой стал высвобождать сапог из железной петли. Не сразу удалось это сделать. Мучился и с сапогом, и с петлей. Взмок весь, напрягаясь, но сорвал все же с сапога стремя.

«Ойбой! — вздохнул облегченно Доспан. — Живому труднее, чем мертвому. О мертвом люди позаботятся, о живом заботься сам».

Стал раздумывать стремянный, куда податься. В свой аул? Пожаловаться на братьев старшего бия, открыть глаза хозяину: братья-то его недоброе задумали, сеют повсюду семена раздора, поднимают народ против хана будущего. Или в дальние аулы поехать, объявить День взаимного уважения, как велел бий. Дедушка Айдос надеется на людскую доброту, День взаимного уважения хочет сделать началом сближения родов, оъединения всех каракалпаков.

Светлым должен быть этот день. Так считает старший бий, и так считает Доспан. Все улыбаются, говорят ДРУГ ДРУгу приятные слова, угощают соседей, близких и дальних, вкусными блюдами.

Доспан обтер лицо рукой и увидел на ладони кровь. Не дурное ли это предзнаменование? Как бы и остальные степняки не начали День взаимного уважения с насилия и убийств… Подумал еще Доспан о том, что опечалится старший бий, узнав, как встретили День уважения его братья. И еще больше опечалится, увидев кровь на лице стремянного.

«Пусть не печалится, — решил Доспан. — И без того много причин у бия для боли сердечной. При себе оставлю и увиденное нынче, и услышанное. И кровь свою смою, и пыль стряхну».

Он вдел ногу в стремя, вскинулся в седло и поехал на север, в дальние аулы. Там еще не знали о Дне взаимного уважения. Доспан принесет им приказание великого Айдоса.