Обрученные с Югом - Пэт Конрой

Камера показывает великолепие Шебы сзади, с точки зрения таксиста. Водители сигналят от восхищения, когда она проходит мимо, от витрины в сторону пробки, которую сама же и создала. Она улыбается и подмигивает таксисту. Тот предупредительно поворачивает зеркало заднего вида, и она подкрашивает губы. Шеба продолжает свое победное шествие по Манхэттену. Нужно признаться, что в истории Голливуда было не много прогулок, способных вызвать такой восторг и так отпечататься в памяти зрителей.

В титрах промелькнуло имя художника-постановщика, и мы услышали, как хлопнула дверь библиотеки, — явно с целью, чтобы появление героини не осталось незамеченным. Мы обернулись и увидели ее во плоти: актриса Шеба По в том же платье, в тех же сандалиях, в тех же бусах. Помада и лак для ногтей того же цвета. И та же прическа, что и в фильме, который мы смотрим. Повторяя в точности свои экранные движения, Шеба выходит в центр комнаты, и мы разражаемся аплодисментами, благодарные за это домашнее представление. Шеба старается порадовать своих сограждан-чарлстонцев, она ускоряет темп в такт пульсирующей музыке, которая написана словно для какого-то ритуала запрещенного культа плодородия. Мы переводим взгляды с экрана на живую женщину — у нее не просто великолепная фигура, вызывающая восторг. Эта женщина своим телом определила идеал женственности для целого поколения.

Пока юная Шеба переходит Мэдисон-авеню, лавируя в пробке между автомобилями, чьи пассажиры отдают почести ее красоте, живая женщина лавирует между диванами и креслами. На экране молодой человек привлекательный наружности выходит из цветочного магазина, дожидается, пока она подойдет, кланяется и дарит ей букет белых роз. Шеба улыбается в ответ, одну розу берет в зубы, а остальные раздает прохожим: бездомному старику, молодой матери с двойняшками в коляске, двум сантехникам, которые высунулись из канализационного люка, чтобы полюбоваться ею.

Молли срезала у себя в саду белые розы, и Айк, улучив момент, вынимает букет из китайской вазы и вручает Шебе, закапав ковер водой. Шеба сжимает один цветок зубами, а остальные раздает гостям, самый последний приберегая для монсеньора, который сияет от удовольствия.

Наше внимание окончательно переключается с экрана на живую женщину, она дошла уже до противоположного конца комнаты и теперь идет обратно. Я смотрю, как она идет. Трогательное возвращение к друзьям, которые оценили ее прежде, чем этот экранный променад прославил на весь мир. Ни один критик, писавший о фильме, не обошел молчанием эту чувственную, сладострастную прогулку — Шеба нашла в ней новую формулу сексуальности: внутренний огонь, украденный у богов и воплощенный в смертном облике. Походкой, увековеченной в этих кадрах, которая пугает и невинностью, и чувственностью, Шеба вошла в историю, зажгла остывшие сердца современников.

Медленно наплывает крупный план, и прославленная прогулка заканчивается. Живая Шеба подходит к экрану, где ее юный двойник поднимается по ступеням в роскошный ресторан, осматривается и замечает за столиком Дастина Хоффмана — тот ждет, нервничает и, взглянув на часы «Ролекс» поверх пустого бокала, говорит экранной Шебе:

— Ты опять опоздала.

Голос Шебы экранной сливается с голосом Шебы живой, которая находится в библиотеке, в доме на Ист-Бэй-стрит, среди своих школьных друзей.

— Никто еще не жаловался… кроме тебя, — в унисон произносят обе Шебы первые свои слова в кино.

И снова комната взрывается аплодисментами. Шеба скромно кланяется. По окончании овации она замирает возле монсеньора и смотрит в его сияющее лицо, как в зеркало. Сколько я знаю Макса, он, попав в центр внимания, чувствует себя так же естественно, как Шеба. И ему, несомненно, нравятся знаки внимания с ее стороны. Эта сцена послужила бы прекрасным финалом представления, но поведение Шебы разозлило мою мать.

— Хватит, Шеба, — требует мать. — Ты уже покрасовалась, для одного вечера более чем достаточно.

Точно рассчитав паузу, Шеба говорит:

— Никто еще не жаловался… кроме тебя.

Осуждение моей матери, похоже, и злит Шебу, и заводит. Струна между двумя женщинами натянута до предела.

— Талант у тебя от Бога, — продолжает мать. — Но прославилась ты ролями шлюх.

— Мне предлагали роли — я играла. Вам больше понравилось бы, если бы меня нарядили в лохмотья и солдатские ботинки?

— Я читала про твою жизнь в Голливуде. И знаю, что у тебя был выбор. Как и все мы, ты от рождения наделена свободой воли.

Я обдумываю, как сменить тему разговора и разрядить предгрозовое напряжение в комнате.

— Мать, — говорю я, но голос мой еле слышен. — Я пытаюсь вспомнить синоним поделикатнее для слова «заткнись».

— Твоя мать у меня в гостях, Лео, — вмешивается Чэд. — Все мои гости имеют право на свободу слова.

— Подумать, как мило! Ты сам бы заткнулся, Чэд!

— Успокойся, Лео, — обращается ко мне Найлз.

— Не пора ли нам положить стейки на огонь? Чего мы ждем? — вступает Айк.

Но ни Шеба, ни моя мать не намерены останавливаться на полпути и хотят довести поединок до конца.

— Мать настоятельница, не одолжите ли прокладочку? Я свои в клинике Бетти Форд забыла, — говорит Шеба.

— Тебе надо рот вымыть с мылом, — кипятится мать. — Как ты смеешь говорить такие слова в присутствии монсеньора?

— Не забывайте, дорогая, я много времени провожу в исповедальне. — Монсеньор похлопывает мать по руке. — Меня трудно чем-либо смутить.

— Это всего лишь спектакль, мать настоятельница. — Шеба не сводит глаз с моей матери. — Великолепный спектакль. Откиньтесь на диване и наслаждайтесь игрой.

— Это уже не игра, моя дорогая. Я назвала бы это утратой души. Вот на что это похоже. Я не стала бы дергаться и извиваться всем телом, лишь бы разжечь похоть в каждом встречном мужчине.

— Ох, доктор Кинг! А я пробовала — только на них не действует! — говорит Фрейзер, желая восстановить непринужденность.

— На меня еще как действует, малыш! — откликается Найлз.

— Шеба — кинозвезда, доктор Кинг, — продолжает Фрейзер. — Быть сексуальной входит в ее профессиональные обязанности.

— Это входит в профессиональные обязанности каждой женщины, — смеется Бетти.

— Быть привлекательной — это одно, — фыркает мать. — А быть шлюхой — совсем другое.

Не говоря ни слова, Шеба снимает скатерть со стола и накидывает на голову и плечи, как плащ. На мгновение она прикрывает глаза, потом быстро их открывает — и благодаря таинству актерской алхимии превращается в другое существо: перед нами старая дева, монахиня. Шеба обращает к нам лицо, истощенное, иссушенное солнцем, как у послушницы дальней обители. Метаморфоза поразительная, райская птица на наших глазах превращается в обычную ворону.

Но более миролюбивым настрой Шебы не становится, она поворачивает только что обретенное лицо сестры во Христе к моей матери и без сожаления наносит удар:

— Мать настоятельница! В моей жизни тоже есть место молитве и добрым делам. И роль монахини я сыграла бы куда лучше, чем это удавалось вам даже в лучшие времена пребывания в монастыре. Но поскольку Господь наделил меня талантом, я служу этому таланту. Я могу сыграть и бухгалтершу, и астронавтку, и домохозяйку, и лесбиянку. А могу, вы правы, и стриптизершу, и проститутку, и сумасшедшую, и воровку.

— Некоторые из этих ролей особенно близки тебе по натуре, Шеба, — парирует мать. — Тебе даже притворяться не надо.

— Мать, может, ты попридержишь язык за зубами?! — в отчаянии кричу я. — Молли, зачем ты ее пригласила?

— Да, я сделала ошибку.

— Молли у нас мастер делать ошибки, — издевательски замечает Чэд.

— Но роковой является только одна, — не спускает мужу Молли.

— Своими замашками монахини вы хотели произвести впечатление на будущего мужа, доктор Кинг? — снова берет сцену под свой контроль Шеба. — Все те годы, пока вы торчали в монастыре, вас возбуждала мысль, что бедный добрый Джаспер страдает с разбитым сердцем? Интересно, когда вы догадались, что на него сильнее всего действуют четки и черная тряпка, под которой прячет тело монахиня? Иные мужчины возбуждаются от трусиков-стрингов. А что разжигало огонь в Джаспере? Недоступность? Недосягаемость девушки из монастыря? Вам никогда не приходило в голову, что своим уходом в монастырь вы сделали с ним то же самое, что я делаю с мужчинами своим проходом по Мэдисон-авеню?

— Ты слишком увлеклась, Шеба, — предупреждает Бетти.

— Между прочим, я являюсь личным адвокатом Шебы, — говорит Чэд. — Пока она не нарушила ни один из известных мне законов.

— А законы приличия? — спрашивает Фрейзер.

— Ну, эти законы Шеба никогда не соблюдала, — пожимает плечами Найлз.

— Шеба, — продолжает Бетти, — все мы, здесь собравшиеся, время от времени помогаем твоей матери. Лео больше всех. Поэтому не нападай на его мать. Это нечестно.