С вечера до полудня - Клэр Бреттонс

Сжав челюсти, Гордон развернул машину и поехал к ней. Стоянка рядом с ее домом пустовала. Припарковавшись, он выключил зажигание. Габриела спала у него на плече. Он сам на себя злился за это, но до того приятно было чувствовать ее рядом!

Ресницы спящей девушки чуть подрагивали. Гордон снова подумал, что от неправильного питания запросто могут возникнуть проблемы с желудком. Если бы он, к примеру, слопал за день целых три шоколадных батончика, ему бы тоже стало плохо. Наверняка она уже давно питается кое-как. Но это совсем не объясняет силу его переживаний.

Он выбрался из машины, обошел ее и открыл дверцу с той стороны, где сидела Габриела.

— Габи, — он потряс ее за плечо, — ты дома.

Она что-то пробормотала, но не проснулась. Решив не тревожить спящую, он взял ее на руки и вошел в подъезд, опасливо озираясь по сторонам. В прошлый раз он поднимался в такой спешке, что даже не обратил внимания на то, как здесь все ужасно. Теперь у него вдруг возникла мысль купить эту чертову развалюху, чтобы установить в подъездах коды и навести хоть слабое подобие порядка. Но он мгновенно передумал: Габриела не одобрила бы такого вмешательства.

Гордон всмотрелся в ее лицо. Она здорово вымоталась. Еле заметные с утра тени под глазами теперь превратились в черные круги. Ночью она спала — он проверял, но совсем не отдохнула, все время металась и ворочалась. Похищение Лейси обошлось ей дорого, даже если оно всего лишь воображаемое.

Порывшись в ее кошельке, он отыскал ключи и отпер дверь. Любой горе-грабитель, даже дилетант, мог бы отпереть новый замок простейшей отмычкой. Болт едва держался. Хотя если уж кому-то очень захочется залезть в квартиру, то тут никакой замок не помеха — стену выломает, а пройдет.

В раздражении Гордон пинком захлопнул дверь и сам вздрогнул от стука. Но Габриела не проснулась. Ее золотистые волосы разметались у него на плече — так красиво, так трогательно. Неудивительно, что ему никак не удавалось обуздать свои чувства.

Пройдя прямо в спальню, он остановился перед кроватью и прикинул, не следует ли раздеть Габриелу, прежде чем укладывать. Но тело его столь бурно отреагировало на одну лишь мысль об этом, что он счел за лучшее просто снять покрывало и опустить девушку на постель.

Стянув с нее туфли, он отошел на шаг и снова стал смотреть на нее. Сердце ее замерло. Она выглядела такой… спокойной. Мысль эта заставила Гордона нахмуриться. Только теперь он понял, что еще ни разу не видел Габриелу вот такой, как сейчас. Отчего бы это?

Когда она преподавала в Галвестоне, то выглядела вполне счастливой. Хотя лично ему ее жизнь казалась несколько одинокой. У нее не было близких друзей — только ученики, мать и тетушка Нэнси. Однако родные жили в Канзасе, слишком далеко, и навещать их ей удавалось не чаще одного раза в месяц.

Ресницы Габриелы дрогнули, но глаза не открылись. Там, в Галвестоне, ее все любили. Она была немного вспыльчивой, если незадачливые ученики медленно усваивали материал, но все равно очаровательной. Она всегда относилась ко всем тепло и открыто. Ее внешность привлекала к ней многих мужчин, но она никого не подпускала к себе слишком близко.

Гордон окинул взглядом комнату. Стена между гардеробом и письменным столом была увешана детскими рисунками, забавными и милыми. Один из них отдаленно напомнил Гордону лягушку, и он вспомнил, как однажды издали видел Габриелу, играющую с ребятами в «лягушку на дорожке». Она была прелестна, как майский день. Волосы, собранные в задорный хвост на затылке, розовый свитер, беззаботный смех… Этот смех и сейчас еще звенел в его ушах.

Ему становилось все труднее увязывать тот ее образ, который сложился у него под влиянием Эванса, с тем, что формировался по мере того, как он все больше узнавал ее сам.

Она спокойно спала, свернувшись в клубочек. Подавляя искушение улечься рядом с ней, он решительно шагнул к двери в гостиную. Но на полдороге остановился и, не успев даже подумать о том, что этого делать не следует, вернулся к постели, нагнулся и нежно поцеловал ее в лоб.

Услышав звук осторожно закрываемой двери, Габриела улыбнулась. Она не знала, о чем именно Гордон сейчас думает, — слишком сильно была взволнована его близостью, чтобы читать его мысли. Но его нежный поцелуй сказал ей, что все хорошо. Он не покинул ее. Быть может, он пока и не верит ей, но все-таки остался с ней. К тому же Лейси наконец-то уснула, и Габриела тоже могла отдохнуть. Обняв подушку, она погрузилась в крепкий, освежающий сон. И в первый раз со дня смерти Тельмы Нильсен она забыла помолиться о том, чтобы не видеть снов.

6

Гордон стоял у окна гостиной и меланхолически взирал на свой «порше», искренне надеясь найти его завтра утром на том же месте, причем не «раздетым».

Он задумчиво почесал в затылке. Утром Габриела будет злиться на него за то, что он остался. Но как он мог уйти? А вдруг ей снова станет плохо?

Припав к двери спальни, он прислушался. Ни единого звука. Приоткрыв дверь, он осторожно заглянул в комнату. Габриела все так же лежала, свернувшись в клубочек, — за все время она ни разу не пошевелилась.

Вернувшись к диванчику, он лег и закинул ноги на краешек кофейного столика, пытаясь найти удобное положение.

Но, как ни ворочался, было очевидно, что человеку ростом в шесть футов нечего надеяться с комфортом расположиться на пятифутовом диванчике.

Опустив голову на подлокотник, он поджал ноги и, отчаявшись отыскать место для рук, скрестил их на груди. О Боже, ведь руки и ноги наверняка теперь так затекут, что неделю в себя не придешь! Он перевернулся на другой бок и почувствовал под собой какие-то твердые бугры. В этом диване комков, наверное, не меньше, чем в соусах его матушки. Вот Дора, та умеет приготовить настоящий соус. Тут Гордон спохватился: ведь он сегодня так и не пообедал!

Закрыв глаза, он стал вспоминать День Благодарения, когда Дора слегла с гриппом и готовить пришлось его матери. Индейка получилась твердой как камень. Грейс наморщила веснушчатый носик и взяла с матушки обещание, что та к плите впредь и близко не подойдет, разве что для того, чтобы испечь печенье. Усмехнувшись, он попытался представить себе День Благодарения у Габриелы с ее матерью — должно быть, куда тоскливей. Недаром она так жадно слушала его рассказы о счастливом детстве.

При мысли о том, как изголодалась Габриела по обычному человеческому счастью и любви, у него болезненно сжалось сердце. Он попытался не думать об этом, но боль не проходила.

— Плохи твои дела, Гор, — сказал он сам себе. — Ой, плохи!

Вспыхивал и гас красный свет реклам, по ветровому стеклу автомобиля катились капли дождя. «Руе де Бурбон», — повторяла она про себя. Это название совсем недавно возникло в ее видениях. В глубине сознания Габриела понимала, что видит сон и что все это уже происходило с ней однажды… в ночь гибели Тельмы.