Метро 2033: Гонка по кругу - Евгений Шкиль

– Зачем же так грубо, сестра? – На лице Вольфа вырисовывается гримаса огорчения. – Я ведь тебе хочу только добра.

– Добра… – передразнивает Ева брата, – хочу только добра… И в чем же это твое добро выражается?

– Нашему фюреру, – Вольф на несколько мгновений замолкает, будто желая подчеркнуть торжественность момента, а затем продолжает: – нужна жена. Она должна быть родственницей преданного делу расы и партии человека, у нее должна быть безукоризненная внешность, и она должна быть невинной.

Ева вздрагивает, понимая, что сейчас речь идет о ней, но тут же берет себя в руки, иронично улыбается и спрашивает:

– А кто тебе сказал, что я невинна?

На этот раз вздрагивает Вольф, но в глазах его читается непробиваемая уверенность.

– После второго побега тебя осматривала наш врач фрау Кох, и она мне сказала, что ты еще девственница.

Ева чувствует, как начинает краснеть, в груди закипает ярость. Чтобы не выдать своего смятения проклятому братцу, девушка закрывает лицо ладошками.

– И имя у тебя подходящее, – говорит Вольф, – дано было тебе при рождении, а не у нас. Великая честь – быть женой фюрера. Представь, как высоко поднимется наша семья.

Еве очень хочется вскочить и закричать: «Ублюдок, при чем здесь наша семья?! Это ты хочешь привилегий, хочешь быть свекром вашего фюрера! Подложить меня под того, кого я даже ни разу в жизни не видела! Что за радость мне?! Ублюдок – вот ты кто!»

Однако девушка сдерживает себя. Неожиданно к ней приходит осознание, что руганью эту проблему не решить, – наоборот, переча брату, ее можно лишь усугубить. Тогда Вольф точно не спустит с сестры глаз и будет держать ее под замком до самой свадьбы. Сделав несколько глубоких вдохов, Ева убирает руки от лица и, как можно мягче и добродушнее улыбаясь, говорит:

– Как скажешь, брат. Это и в самом деле великая честь.

У гауляйтера сами собой поднимаются брови, а глаза расширяются в непритворном удивлении. Быть может, впервые в жизни сестра не оспаривает его решение.

– Что ж, я рад, что ты понимаешь всю важность момента, – говорит, чуть помедлив, Вольф, затем поднимается и идет к одному из сейфов. – За это стоит выпить. Настоящий тридцатилетний киршвассер. Как тебе, сестра, не сильно крепко?

«Пила и покрепче», – думает Ева, но произносит совсем другое:

– С удовольствием выпью с тобой, мой милый брат.

Несколько часов кряду девушка выдавливает из себя улыбку, отвечает любезностями на любезности, слушает утомительный рассказ о великой миссии Четвертого Рейха в истории Московского метрополитена и потихоньку попивает водку, отдающую, по словам гауляйтера, миндалем.

А ночью Ева ускользает из своей комнаты, пробирается мимо уснувшего охранника, находит первого попавшегося мужчину и без сожалений отдается ему.

Этим первым попавшимся оказался Филя Реглов, известный в Рейхе как Феликс Фольгер. Когда Вольф узнал о поступке сестры, он пришел в неописуемую ярость. Однако фюрер по каким-то причинам отказался от своей задумки, и потому ни Ева, ни ее случайный любовник не пострадали. Гауляйтер заставил их пожениться…

«Да, – подумала Ева, подкрадываясь к трем стражам, – с тех пор много воды утекло. Я тогда как с цепи сорвалась. Сколько у меня мужчин было после этого? И бедный Филя, он ведь меня любит, а я… я просто подстилка…»

Засада была уже совсем близко. Ева сощурилась. Один из стражей был очень похож на бандита с Новокузнецкой, того самого, который отрезал голову Андрею Андреевичу и убил Кирилла. Наверное, так и должно быть: хранитель туннеля просто обязан иметь устрашающий лик – лик беспощадного убийцы. И лик этот всегда навевает страшные воспоминания.

«Этот инстинкт всегда был моей слабостью, – подумала Ева. – Он убивает Лириков, превращает их в Циников. Без крови здесь не обойтись…»

Девушка бесшумно извлекла нож с выгравированной на пятке надписью «My OC». Она вдруг вспомнила, как бежала по туннелю с тогда еще живыми Андреем Андреевичем и Кириллом и представляла себя летучей мышью.

«Да, так и есть, – решила Ева, – я большая летучая мышь. Невидимая и молниеносная! С гигантским когтем, рвущим нечестивцев!»

Она подобралась совсем близко к стражу; теперь до него можно было дотянуться рукой. Русобородый мужчина судорожно сжимал автомат, силясь хоть что-то разобрать в кромешной тьме.

«Меня нет! Меня нет! Меня нет! И я хочу, чтобы ты увидел гигантского нетопыря», – подумала Ева и оскалилась.

И действительно, страж вытаращил в ужасе глаза, а на его массивном лбу выступила испарина. Ева видела каждую маленькую капельку пота и чувствовала страх русобородого мужчины.

«Так вот вы какие, стражи! Вы тоже боитесь, – Ева высоко занесла руку с ножом. – Убиваете Лириков, но сами боитесь!»

Русобородый зажмурился, резко тряхнул головой и открыл глаза. На лице его читалось облегчение.

«Невидимая и молниеносная!» – подумала девушка, а вслух сказала:

– Нельзя обижать Лириков!

Она полоснула ножом по глазам стража и с пронзительным смехом кинулась наутек. Где-то сзади слышались матерная брань и треск автоматных очередей, но девушке было все равно. Счастливая, она неслась к выходу из туннеля, ибо знала, что второе испытание успешно прошла.

Однако возле самого входа на станцию Ева остановилась в нерешительности. К ней снова пришло осознание нереальности происходящего, а вслед за ним – отчаянье и ужас.

– Это все маёк, – прошептала она, – это все маёк. Вот он, подлинный мир, а Аве и Лирика нет, они – галлюцинации.

Девушка осмотрелась и никого вокруг не обнаружила. Она была одна. Она была одинока. Коварный наркотик накатывал волнами. Периоды помутнения рассудка чередовались с фазами резкого протрезвления, – и сколько еще продлятся эти мучительные метания, Ева не знала. Она стояла на краю света и тьмы, не решаясь перейти границу. Там, впереди, станция. Белорусская, кажется. Да совершенно неважно, как она называется, главное, что она переполнена галдящими людьми, для которых любимая пища – это страдания других. Человек, наверное, так устроен: когда у него хватает еды, он начинает питаться чужими страстями. Ведь перед атомной войной, говорят, было много всяких реалити-шоу, или как они там назывались, на которых разыгрывали драмы для пресыщенных зрителей. Вот и тучная Ганза развлекает своих граждан ежегодными Играми. Ева ощущала себя куклой в чужом спектакле.

– Не хочу быть здесь! Не хочу! – прошептала она.

Да, все тут поддельное, ненастоящее. Фальшивые маски благодушия на отвратительных человеческих рылах, вранье власть имущих, сказки про то, что когда-нибудь будет лучше, чем сейчас. Ведь все врут! Все! И в Ганзе, и в Полисе, и в Рейхе, и на Красной Линии, везде рассказывают небылицы, что только они есть истина и свет этого мира, а остальные погрязли во мраке и лжи. Но в том-то и дело, что во всем подземелье метро нет настоящего света – он искусственный, электрический. Подлинный дневной свет в последний раз Ева видела маленькой девочкой – в четыре года.

– Мир обмана, – сказала девушка и, сощурившись, рванула вперед.

Она мчалась, не глядя в сторону платформы, думая лишь о том, как прорваться сквозь людской гвалт, мечтая поскорее утонуть в спасительном мраке следующего туннеля. Девушка обежала вагоны, под радостные выкрики зевак выскочила на рельсы.

– Второй идет!.. Невероятно быстрая!.. – доносилось до ее ушей.

Наконец, Ева преодолела непостижимо долгий путь, пронизанный любопытствующими взглядами болельщиков, и исчезла в переходе. С облегчением выдохнув, она прислонилась к тюбингу и только сейчас осознала, что держит в руках окровавленный нож. Девушка забыла вложить его в ножны после того, как напала на стражей туннеля. Так и бежала с обнаженным клинком. Тут Ева вдруг сообразила, что что-то здесь не сходится: если стражи были лишь галлюцинацией, то почему кровь настоящая? Или, может, она приняла за стражей кого-то другого? Сощурившись, девушка прочитала надпись на пятке ножа: «My OC». Ева поняла, что вновь безупречно видит в темноте.

– Опять! – прошептала она. – Опять глюки…

«Знаешь, – раздался в голове девушки знакомый мужской голос, – OC может означать не только officer commanding или operational capability и переводиться не только как «командир» или «пригодность к эксплуатации», но также и «open circuit», то есть – «разомкнутая цепь»».

Ева повернула голову и увидела Андрея Андреевича. Все такой же седобородый, теперь он казался моложе. Глаза его светились успокаивающим голубоватым сиянием. Подобно Аве и Лирику, он общался, не шевеля губами, с помощью телепатии.

«Ты права, – улыбнулся старик, – настоящего света в метро давно уже нет, есть только электрический. Да и раньше, когда я был молод, в любом более-менее крупном городе звезды казались тусклыми и невзрачными из-за фонарей, неоновых реклам и прочих штучек. Чтобы оценить красоту ночного неба, нужно убрать весь искусственный свет, вглядеться в чернеющий свод и восхититься тысячами далеких огоньков, рассыпанных в запредельной дали. Нужно разомкнуть электрическую цепь, разорвать контур».