Метро 2033: Гонка по кругу - Евгений Шкиль

Как-то, обмывая с подельниками нелепую смерть ветерана Великой Отечественной войны, выпавшего с седьмого этажа дома, расположенного недалеко от Патриарших прудов, Лом сотоварищи, рассевшись на широком диване, смотрели под холодную водочку, хорошую закуску и малолетних минетчиц модный фильм о лихих девяностых. Один из героев киноленты произнес тогда коронную фразу, которая стала девизом Лома: «Не мы такие, жизнь такая».

Наконец-то он нашел оправдание всем своим богомерзким делам. Да, именно жизнь такая. Она заставляла совершать грязные поступки. Если хочешь быть не пылью на шахматной доске, а хотя бы пешкой, ты должен уметь переступать через трупы. Шаг за шагом, клетка за клеткой, – и, кто знает, вдруг однажды станешь ферзем. А если не можешь, то ты рожден ползать, ты – лох.

Ядерную войну и крушение былого уклада Лом пережил на удивление спокойно, без стресса и депрессии, без мыслей о суициде. Просто жизнь стала страшней, и мы стали страшней. Просто стало больше трупов, болезней, крыс, вшей и прочего дерьма. В общем, как обычно, Лом не был виноват – виновата была жизнь. Она, сука, заставляла творить ужасные вещи.

Первые годы после катастрофы Лом занимался откровенным разбоем. Затем, когда в метро начал наводиться хоть какой-то порядок и самых отъявленных мразей стали расстреливать без суда и следствия, Лом подался в солдаты удачи. И, бывало, сам за плату возглавлял команды сталкеров или диггеров, охотившихся на преступников. Так он шаг за шагом, клетка за клеткой от черного рейдерства через черное риелторство пришел к черному наемничеству. Ему было откровенно до лампочки, на кого работать и кого убивать. Лом воевал за Красную Линию; затем его перекупили ганзейцы. Смешно, но пару раз он вместе с кавказцами даже работал на Рейх. Хотя вроде бы чистоплюи-арийцы не должны были якшаться с черножопыми.

И сейчас Лом выполнял очередное задание. Никогда в жизни он не выложил бы свои кровные маслята в качестве залога, чтобы участвовать в Играх. Он же не дурак. Но вот некий человек с лицом сурка, – Лом не сомневался, что это был ганзеец, – предложил неплохое дельце.

– Нам нужны свои люди на соревнованиях, – сказал незнакомец, – нам нужны зрелища, нужны кровь и смерть. Вы ведь по этой части специалист?

– Допустим, по этой, – ответил Лом.

Русобородый наемник и неизвестный нашли общий язык. Лом получил необходимую для залога сумму в упах и предписание отстрелять на Играх как можно больше участников. Особенно неплохо было бы грохнуть проклятых коммунистов. Они вообще лишние в подземном мире. Вот этой иррациональной ненавистью незнакомец и выдал в себе ганзейца. Хорошо хоть не стал рассказывать про миллион расстрелянных лично товарищем Москвиным.

Сошлись на отличной цене – сто автоматных патронов калибра 5,85 за каждый труп. В качестве доказательства выполненной работы Лом и его подельники решили предъявлять отрезанные уши.

Всю малину чуть не попортил ублюдок Фольгер, убивший в ножевом поединке давнего кореша Лома, Брэка, который вместе с южанином Мусой составил команду для Игр. Однако Лом быстро нашел Брэку замену, взяв с собой земляка Мусы Исмаила. Начало миссии было успешным: бандиты убили седобородого старпера, которому развлечения ради оттяпали башку, и какого-то молокососа, и сейчас мешочек с двумя отрезанными ушами покачивался на поясе главаря. Жалко, эта фашистская сучка Ева ускользнула. Наверняка перетрухнула и сошла с дистанции. Ну что ж, она не единственная бегунья. Потенциальных покойников еще много.

Пройдя значительную часть Кольцевой линии, в перегоне между Новослободской и Белорусской Лом решил устроить засаду. Главарь не знал, в какой очередности команды стартовали после них, однако очень хотел, в отличие от незнакомца-работодателя, повстречать на своем пути не «проклятых коммунистов», а Фольгера. За выбитый зуб ублюдок должен был расплатиться сполна.

Лом и два его подельника расположились в трех-четырех метрах друг от друга и, погасив фонари, стали ждать. Главарь ощущал зуд в руках. Он чувствовал себя очень опасным зверем, вышедшим на охоту. Ох, как не повезет сегодня тем, кто попадется ему на пути! Впадая в раж, Лом часто перегибал палку, проявляя излишнюю жестокость. Вот и старому хахалю этой потаскушки Евы отрубил в неконтролируемом порыве ярости голову. Но разве он виноват в этом? Нет, виновата жизнь! Та самая жизнь, которая разделила всех на хищников и травоядных, на прошаренных и лохов, на бесправных и пользующихся правом силы, на тех, кто создан попирать, и тех, кто рожден ползать. И Лом, зная, что третьего не дано, с великой радостью поджидал очередные жертвы, чтобы расстрелять их, а потом, если те еще будут живы, добить секачом.

Несколько минут главарь всматривался в кромешную тьму, в сторону Новослободской, пытаясь увидеть пятна фонариков. Не могли же люди идти или бежать вслепую. Однако зрение никак не помогало Лому. Тогда он напряг слух, и вскоре до его ушей донеслось легкое шарканье, будто кто-то несся по перегону, едва касаясь земли ногами. Крепче сжав автомат, Лом попытался разглядеть во мгле хоть какое-то движение, но не смог. Лишь послышалось шуршание крыльев, будто по туннелю мечется летучая мышь, а затем все стихло, словно и не было никаких подозрительных звуков: ни хлопанья крыльев, ни шаркающих шагов.

От напряжения главарь перестал дышать, органы чувств обострились до предела, в груди что-то предательски дрогнуло, и по телу поползли холодные щупальца страха. И не просто обычного человеческого страха перед неизвестностью. Лома охватил потусторонний, ничем не обоснованный ужас. И только невероятное усилие воли и до крови укушенная губа заставили его остаться на месте, а не броситься с паническими воплями наутек.

Конвульсивно вдохнув и выдохнув, главарь принялся себя успокаивать. Не может, не может здесь, в ганзейском туннеле, быть ничего такого, что угрожало бы его жизни. Кроме людей, разумеется. Но люди в темноте на ощупь не бегают. А значит, у Лома громадное преимущество. Ведь он не лошара какой-нибудь, подписался на верное дело. Участники будут идти или бежать с фонарями, будут как на ладони, а он, Лом, невидимый, положит из засады любого. Это просто нервишки расшалились, вот и все. Ничего такого здесь, в перегоне между Новослободской и Белорусской, нет, и не может быть.

«Хер вам! – думал главарь, оскалившись во тьму. – Не возьмете меня, страхи туннельные. Я тертый! Я в Рашке выжил! Я в метро выжил! Я вас всех переживу! Мне полтинник скоро стукнет, а я на ногах, живой, здоровый, всегда при бабках и с телками! Хер вам…»

Утешительный мысленный поток неожиданно прервался. Перед глазами Лома нарисовалось эфемерное лицо. Оно казалось красивым, но в то же время было в нем что-то противоестественное, повергающее в ужас. Сердце главаря тяжело ухнуло, и он понял, в чем дело. Лицо было женским – но каким-то невероятным образом оно было также и огромной мордой летучей мыши. Главаря мгновенно пробил ледяной пот; он зажмурился, тряхнул головой, открыл глаза… и ничего не увидел.

«Глюк, – подумал Лом, – чертовы нервишки шалят. Ничего, сделаю дело – отвисну как следует пару неделек. Новый год вон скоро. Да что пару неделек – месяц гулять буду! Заслужил!»

Главарь вновь успокоился, стал ровнее дышать. Странно, он совсем забыл, что не один в туннеле: рядом подельники, Муса и Исмаил. Все будет хорошо, все на мази…

Внезапно возле самого уха Лом услышал шепот:

– Нельзя обижать лириков!

Главарь не успел даже испугаться, как что-то ледяное и обжигающе острое полоснуло по глазам, аккурат между бровями и верхними веками, а следом по перегону разнесся звонкий женский смех.

Лом, взревев от нестерпимой боли, вдавил спусковой крючок автомата.

– Ай, шайтан! – услышал он вопль Исмаила и ответную автоматную очередь.

Выкрикивая бранные слова, вертясь волчком на месте, главарь стрелял до тех пор, пока в рожке не закончились патроны. Он пытался разлепить веки, но пылающие багровым огнем глаза отказали ему. Лом видел перед собой лишь пульсирующую густую красноту. Выронив автомат, схватившись за лицо и протяжно воя, он сделал несколько шагов вперед и, споткнувшись обо что-то, упал. Главарь приподнялся на четвереньки и, перестав выть, лишь поскуливая, пополз наугад. По его щекам и носу стекали горячие кровавые капли, в ладони впивалась острая ледяная галька, а в ушах отдаленным эхом звенел торжествующий женский смех.

Через некоторое время Лом наткнулся на нечто теплое. Ощупав это нечто изрезанными до костей пальцами, главарь понял, что перед ним труп одного из подельников. Скорее всего, Мусы, – а до этого он споткнулся об Исмаила. И, что страшнее всего, расстрелял своих сотоварищей он сам. Братков-то не сильно жалко, но жалко самого себя, потерявшего контроль над ситуацией. А жалость к себе – удел лохов.

– Как? – прохрипел Лом. – Как такое… как?.. я не лошара…