Песнь третья, О Троне и Дороге в неивестность - Тиа Атрейдес

Хилл сам не мог толком понять, что же его не устраивает. Вчера, по дороге во дворец, он был уверен в том, что этот день — последний. И ни о чем не жалел. Разве что хотел увидеть её в последний раз, сказать о своей любви. Он не надеялся получить в ответ ничего, кроме смерти. Не осмеливался даже мечтать о взаимности. А теперь? Прямо в руки свалилось все, что он только мог возжелать, и даже больше. А он чувствует себя так, будто его посадили на цепь. Обязательства, ответственность, опасности. И влюбленная девушка, защищающая его от Темного мага. Принцесса. Колдунья. Жена. Самая прекрасная и любимая. Так что не так? Он запутался вконец.

— Хилл? — в её голосе звучало беспокойство пополам со слезами. — Ты… тебе… извини. Это ничего не значит, правда. Просто ритуал…

«Тролль безмозглый! О чем я думаю!» — её обида и боль окатили Хилла штормовой волной.

— Шу, любовь моя, прости, — он пытался заглянуть ей в глаза, но принцесса отворачивалась. Волшебное единение ускользало, сменяясь горечью и одиночеством. — Родная моя, я не хотел…

— Я знаю, Хилл, что не хотел.

— Да нет же! Я не хотел тебя обидеть!

— Ты меня не обидел. Все в порядке, — Шу грустно улыбнулась и подняла, наконец, глаза. — Это тебя ни к чему не обязывает. Ты же знаешь, я не собираюсь держать тебя…

Хилл оборвал полные боли слова поцелуем.

— Шу, я люблю тебя. Просто так все быстро…

— Да, конечно. Я понимаю.

— Нет, не понимаешь.

— Ну почему же? Ты был готов умереть для меня, но не жить со мной рядом. Жить труднее, правда?

Ему показалось, что башня обрушилась на голову. Вместе с пониманием — какой же он, по сути, мальчишка. Глупый, эгоистичный ребенок, не задумавшийся ни на миг о том, что же он может дать ей? Чего стоит его любовь? Он сам?

— Я не достоин тебя, — как никогда остро он понимал, насколько велика пропасть между ним, только и умеющим, что убивать и притворяться, и принцессой, вся жизнь которой — интриги, политика и постоянная опасность. Он для возлюбленной будет просто обузой. Не имеющий за душой ничего, не умеющий не только сберечь любимую, но и защититься сам. Кто он против Придворного Мага? Щенок, не больше. И что, теперь всю жизнь прятаться за юбкой Шу? Жить за её счет? Снова Тигренком…

Хилл знал, что все его мысли для Шу сейчас, как на ладони, но не мог остановиться. Его жгли унижение и стыд, и картины будущего рисовались в самых мрачных красках. Зачем ей, старшей сестре короля, никчемный альфонс? Пока он был невольником, игрушкой, не имело значения, что он из себя представляет. Но теперь… он быстро разочарует её. Стоит только Шу показаться с ним в обществе, её просто поднимут на смех. Одно дело в шутку притворяться демоны знают кем, да хоть заморским принцем, и совсем другое — жить среди дворцовых интриг и сплетен постоянно. Наверняка вскоре в нем признают ученика маэстро Клайвера. Всего лишь помощника ремесленника, музыканта, наравне с прислугой развлекавшего благородных и не очень господ на приемах и свадьбах. И ещё неизвестно, что хуже — наемный убийца или нечто вроде подавальщика из таверны. В него будут с презрением тыкать пальцами и придумывать гнусные сплетни… впрочем, и придумывать ничего не надо. Последнему городскому дурачку понятно, за какие такие достоинства Её Высочество приблизила к себе и одарила титулами смазливого простолюдина. И вскоре ей это просто надоест.

— Перестань, Хилл! — хлесткая пощечина вырвала его из глубин самоуничижения. — Довольно!

Он рефлекторно схватился за горящую щеку и встретил гневный сиреневый взгляд.

— Что с тобой? Струсил?

Он вздрогнул.

— Я не просил ничего этого, — он махнул рукой, обозначая дворец и окружающую роскошь. — Знаешь, меня вполне устраивала моя жизнь. Там, на помойке, очень даже уютно и спокойно, Ваше Высочество. И никто не пытается сделать из меня не то, что я есть, — Хилл не на шутку разозлился. Услышать обвинение в трусости, да ещё и справедливое… да ещё и признаться себе в этом? К такому он точно не был готов.

— Меня, между прочим, тоже, — сердитые лиловые молнии обожгли его руки, заставив отшатнуться от неё. — Думаешь, я всю жизнь мечтала о том, чтобы полюбить наемного убийцу? Думаешь, я шутила, что у меня уже коллекция ушей? Твои были бы седьмыми, дорогой. За последние четыре года.

Она стояла напротив, по другую сторону круга. Обиженная, разгневанная и прекрасная. И её слова хлестали больнее плетки, задевая самые глубоко запрятанные детские мечты и страхи. Чудесная волшебная сказка рушилась — здесь и сейчас, и он не знал, как остановить это.

— Да, я убийца! Никакой не принц, не виконт и даже не дворянин! И не хочу быть принцем! Не хочу быть придворным шутом и альфонсом! Не хочу, чтобы все решалось за меня!

— Так какого демона ты все ещё здесь? Иди, — от Шу дыхнуло холодным ветром. — Ты сам захотел остаться, я тебя не держала! Как ты смеешь обвинять меня? Я приняла тебя таким, какой ты есть — убийцей и мальчишкой с улицы. Я предложила тебе все, что у меня было. Тебе мало? Что ещё ты от меня хочешь? Чтобы я пошла с тобой на твою помойку?

— Нет уж, спасибо. Многовато милостей, Ваше Высочество, не приучены мы, простые, к дворцовой жизни. Дикие, невоспитанные. Куда уж нам! Да и вам на нашей помойке неуютно будет, не для принцесс местечко.

— Ах, конечно! С проститутками оно как-то привычнее! Спокойнее, да? Сам по себе, и гори все синим пламенем? Трусливая тварь! Актеришка балаганный!

— Какой есть, Ваше Высочество. Куда нам до вас, великих и ужасных! Так, мелочь, крыска серая. Только позорить вас своей жалкой шкуркой.

— Крыска?! — она горько рассмеялась. — Вот как… соскучился по безопасной норке…

Замерев на месте, Хилл глядел на Шу, окутанную клубящимся туманом. Его прекрасная, ласковая возлюбленная превратилась в разъяренную фурию с полубезумным взглядом. Он сам еле держался на ногах. Боль, страх и обида словно хлестали наотмашь, жгли и терзали его, лишая рассудка. Её боль? Его собственная? Или их общий страх? Он не мог понять, что происходит с ними обоими, откуда берутся все эти ранящие до крика слова… зачем они мучают друг друга? Разве на самом деле он хочет уйти? Да нет же! Но остановиться и признаться, что он действительно испугался, не получалось.

— Ну? Что же ты не уходишь? — голос ломался, словно она еле сдерживала слезы. — Я не держу тебя. Ты свободен, Тигренок. Больше не надо дрожать за свою шкурку и изображать пламенную страсть. Иди, живи так, как тебе нравится. Рональд тебя не достанет, а про меня можешь забыть.

Хилл не мог пошевелиться, не мог вздохнуть. Ему казалось, что воздух превратился в воду и душит его, а внутри поселилась стая голодных грызунов и выедает его живьем. Сейчас он бы согласился и на Хиссову бездну, лишь бы вернуться на полчаса назад и никогда не говорить всех этих гнусностей. Боль в её глазах, тонкие руки, обхватившие плечи словно в попытке согреться, тщательно скрываемая дрожь в голосе — и горькое отчаяние, плещущееся вокруг, так высоко, что невозможно жить. Океан отчаяния давил его, пригибал к земле, ломал и крошил кости, стискивал то, что осталось от сердца, рвал в кровавые клочья душу. Хилл чувствовал себя самой мерзкой пакостью, хуже крысы в канализации. Предателем. Из страха и глупого предубеждения он предал самое дорогое, самое прекрасное, что только могло быть в его жизни. И теперь он точно недостоин — даже дышать.