Рубин эмира бухарского - Марк Казанин

Еще через несколько минут оборванная и безоружная банда из тугаев потекла широким потоком по направлению к нашему лагерю. Кое-где уже застучали топоры, запылали костры, и большая группа людей сгрудилась у нашей кладовой, откуда рабочие выносили мешки с мукой, рисом, урюком, связки лука. Где-то предсмертно заблеяли в руках поваров бараны.

Итак, обе банды собираются отпраздновать свое объединение. «Пусть – может быть, сейчас, в сутолоке, ослабнет бдительность охраны и мне удастся как-либо обзавестись оружием и бежать», – думал я.

Я обвел глазами сцену и увидел в отдалении Листера и Рубцова. Они стояли с теми несколькими офицерами из тугаев, у которых были связаны руки за спиной, и, кажется, не думали их развязывать. «Немного же солидарности между офицерами, – подумал я. – Или они боятся толпы?» Но вот все они двинулись. Вокруг пленных офицеров шли подрывники из нашего лагеря, держа в руках револьверы дулами вниз.

Вся группа – пленные и конвоиры – двинулась насквозь через наш лагерь, и стала уходить по дороге. Листер прошел мимо, почти коснувшись меня, глядя невидящими глазами.

– Всё прямо? – спросил кто-то из подрывников.

– В макбару! – уловил я ответ Листера.

Что же делать мне? Надо было решаться на что-то. Я остался один с глазу на глаз с двумя слившимися белогвардейскими бандами, безоружный и беззащитный. Жить мне оставалось ровно до тех пор, пока Листер не освободится, не вспомнит обо мне и не даст приказа прикончить меня, как ненужного или, может быть, опасного соглядатая. Теперь Листер ушел к макбаре, туда же может тронуться и вся банда. И тут у меня в голове молнией мелькнуло сознание, что дело не в одном мне. Ведь это дорога в город. Там – тысячи мирных людей, и мои друзья, и Катя. На меня ложится более серьезная задача, чем забота о собственном спасении, – ведь пока только я один знаю, что зверь вырвался из своего логова, что обе банды объединились, что они вооружены до зубов, что началось движение к городу и грозная опасность нависла над самой советской властью в Фергане. Теперь, сию минуту, я должен вырваться, мой долг добраться скорее до Ферганы, поднять тревогу.

Приняв как можно более естественный и независимый вид, я стал пробираться сквозь лагерь к ведшей в город дороге. Никто меня не останавливал, не проверял, быть может, не замечал: все были слишком заняты своими делами, да и кому, кроме Листера, могла прийти в голову мысль, что я чужой?

Но как идти к городу, колебался я, вдоль макбары или взять наискось, минуя ее, чтобы не столкнуться с Листером и его подрывниками, которые могли задержать меня. И тут я горько упрекнул себя за инертность, за косность, за то, что так и не потрудился сориентироваться на местности, в которой я прожил целое лето. Ведь я всегда шел из макбары или обратно только по большой проезжей дороге и ни разу не поинтересовался боковыми тропами. Я вечно обдумывал в пути стихи или переводы, либо лелеял свои честолюбивые планы, кончившиеся таким смешным и позорным фиаско. И сейчас я не отваживался взять наискось или искать кружного пути, так как рисковал заплутаться. Но времени колебаться нет.

«Я должен добраться до Паши, – сказал я себе, – и в кратчайший срок, и, если нет для меня другого пути, как по большой дороге, я пойду по ней, и, может быть, мне удастся проскользнуть незамеченным».

Я уже был на полпути к макбаре, когда из боковой тропинки, вливавшейся в ту дорогу, по которой шел я, вынырнула целая ватага всадников, в которых я узнал несколько джигитов из кишлака.

– Скорее, скорее, Глеб-ага, – кричали они мне, – десять человек тугаи езжай кругом макбара, макбара много винтовки, патроны его хочу граби.

– Какой человек? – ошеломленный, спросил я.

– Тугаи человек. Один урус, ваш молодой, той ходи.

«Борис», – сверкнуло у меня в голове.

В то же мгновение несколько дюжих рук схватили меня за плечи и за пояс; и через секунду я сидел в седле позади худощавого джигита, и мы, подымая пыль, мчались во весь опор к макбаре.

Еще не доезжая макбары, я различил впереди нас на той же дороге, по которой скакали мы, партию пленных офицеров. Их конвоировали подрывники, Листер и Рубцов. Как все-таки Рубцов попал в эту компанию, ломал я себе голову. Листер – беляк, но Рубцов, Рубцов? Что, его обманули или заставили? Только так. Ведь он привез мне письмо от Паши – «совсем особенный товарищ». Вот только увидеться с ним.

Все эти мысли пробегали молниеносно, вразброд и тут же исчезали. Вдруг с задней стороны макбары на дороге, где я когда-то в ночь покушения нашел лядунку, появился еще один конный отряд, сверкавший ружьями, чалмами, пестрыми халатами. Очевидно, это и был тот отряд бандитов из тугаев, про который меня предупредили джигиты. Ага, вот и Борис среди них, я узнаю его. Он без халата. Лошади вынесли всадников на площадку перед макбарой, и как раз в это же время на нее с другой стороны вступил пеший конвой с пленными.

Всадники осадили коней, в руках у них по-волчьи щелкнули затворы ружей, но и конвой стоит с ружьями на изготовку. Через секунду и наши кони выскочили к макбаре со стороны пешего конвоя. Мы едва сдержали их у обочины дороги. Еще не зная, что произойдет и что делать, я все же решил первым делом обеспечить себе свободные руки. Тычком я понудил сидевшего впереди меня узбека спешиться и остался один в седле.

Внезапно передовой из конных бандитов с искаженным злобой, но все же красивым и чем-то, как показалось мне, знакомым лицом поднял нагайку и крикнул своей банде что-то по-узбекски. Это могла быть только команда «стрелять», так как вслед за ней были вскинуты ружья и раздался недружный залп по пешему конвою. По нас они не стреляли, так как наш конный отряд они, вероятно, приняли за узбеков из тугаев и возможных союзников.

Вскинул ружье и бешеный всадник во главе конного отряда. В одно мгновение я убедился, что дуло его винтовки направлено на Рубцова. «Особенный товарищ, – мелькнуло у меня в мозгу, – береги как зеницу ока. Паша».

Не думая, я рванул каблуком лошадь, и она вынесла меня между убийцей и жертвой. В ту же минуту грянул выстрел, я почувствовал жгучую боль в плече, выпустил повод и стал медленно сползать с лошади.

Как сквозь дымку, я видел, что и стрелявший вожак в чалме с пробитой головой лежал у копыт своего коня. В следующую секунду я потерял сознание.

Глава XIV ЛИСТЕР БЕРЕТ СЛОВО

Я не был тяжело ранен, но, пока длились описанные происшествия и пока наши не овладели положением, я потерял много крови. От этого я ослабел. Как сквозь сон, помню склонившуюся надо мной голову Александры Ивановны, повязки, бинты, маленькую, чуть страдальческую складку крепко сжатого Катиного рта, молчаливую фигуру Паши в дверях. Пуля прошла навылет, операции не понадобилось, на третий день жар спал, и я вновь обрел вкус к жизни. Я почти не ощущал своего тела и находился в состоянии какого-то совершенного покоя.

Я лежал в своей комнате в макбаре. Около меня заботливые руки, я догадывался чьи, поставили широкую низкую касу с поздними розами, и сквозь открытую дверь я глядел прямо перед собой в легкое и чистое первоосеннее небо.

Я лежал и думал, что, вероятно, так должны себя чувствовать индийские факиры после того, как ощущение голода остается позади; десятки лет они не двигаются с места, и внутренности их не отягощены ничем, кроме нескольких зерен риса, которые они съедают в день.

Не знаю, как долго длилось бы это состояние, в котором не было ни сна, ни яви, ни силы, ни слабости, ни наслаждения, ни страдания, но оно было прервано прибытием целого эшелона снаружи. По крайней мере так я судил по хрусту многих колес на песке, цоканью копыт, оживленным голосам. Просвет двери затемнился, в нем встали две или три фигуры, за ними протиснулись еще и другие. Я без труда узнал Пашу, потом Листера.

Но почему Листер с Пашей? Неужели ему еще удается обманывать их? Но не меня! Кровь прилила у меня к голове, ладони стали влажными. Сейчас я… Но вот Рубцов, а за ним еще незнакомые лица, один в пенсне с большой гривой волос. Вот круглые бритые головы мушкетеров и рабочих. Всего в комнате набралось человек двенадцать.

– Ну, герой, – обратился ко мне Рубцов, – приехали тебя проведать.

– Хорошо, – ответил я, но не уверен, пошевелились ли мои губы.

– Вот он, – обернулся Рубцов к остальным, – наш аника-воин. Жалко, не можем взять тебя на разбор операции.

– Почему – не можем? – отозвался Листер. – Возьмем, и все. Ему это будет полезнее лечения.

– А врач? Что скажет?

– Врача, слава богу, нет. Хозяева мы.

– А вдруг у него рана откроется?

– Ну, ну, на войне без нежностей.

– А что, если мы все останемся здесь?.. – раздался несмелый голос Паши.

– И то! – блеснули серые глаза Рубцова. – Глеб заслужил.