Рубин эмира бухарского - Марк Казанин

Вкратце план заключался в следующем: послезавтра, 1 августа, собрать всю вооруженную молодежь из окрестных поселений – мы подсчитали, что нас будет около двухсот человек, – выкурить банду из тугаев и покончить с ней.

На следующий день, 30 июля, я объявил Листеру, что хотел бы спокойно закончить перевод одного из циклов стихотворений и что для этого мне нужно бы несколько спокойных дней в макбаре. Листер без всякого колебания согласился. Я вернулся в макбару и вновь вступил в полное владение ею. Я сказал охране, что буду сам дежурить ночью, и, убедившись, что она вся заснула, пересмотрел ящики с оружием. Английские винтовки я отбросил, так как мне не удалось найти к ним патронов. Вместо этого я вытащил из других ящиков два десятка трехлинеек, около сорока берданок и десяток винчестеров с патронами и бесшумно передал их подъехавшим к макбаре моим молодым соратникам. Я с удовольствием отметил, что они сделали так, как я передавал им через Рустама, – не доезжая до макбары, они обвязали копыта лошадей ватным тряпьем, чтобы заглушить стук подков и не оставлять следов.

Затем я провел их к погребам, где хранился динамит, и с соблюдением всех тех предосторожностей, каким я научился во время переноски динамита к перевалу под руководством Листера и Рубцова, проследил за тем, чтобы они аккуратно погрузили около пятидесяти пудов его вьюками на коней, и после этого распрощался с ними.

В ту ночь я почти не спал. Как только рассвело, я сел и составил подробное письмо о всех моих действиях и о задуманном мной большом плане. Я писал Паше, что мы решили не дать банде разбрестись с грабежами и убийствами по окрестностям. Мы хотим завтра поджечь высохшие тугаи и выкурить из них банду. Для этой цели мы разослали людей разложить в тылу противника динамит, который без помощи запала взрывался бы, как только до него доходил огонь. Динамит мы решили употребить, чтобы деморализовать и терроризировать банду и чтоб бандиты не рискнули из боязни взрывов податься назад. При выходе из тугаев на равнину перед озером банду встретит наш вооруженный отряд в двести ружей, который принудит ее к сдаче или перестреляет. Успех полностью будет обеспечен и жертв будет меньше, если на подкрепление своевременно придет на помощь отряд из города, о чем я и прошу Пашу.

Утром, около восьми, прибыл Рустам, и я наказал ему немедленно отправить письмо с верховым в город, сам же, чтобы усыпить возможные подозрения и быть в курсе новостей, вернулся в лагерь. Листер и Рубцов встретили меня по-обычному. Бориса нигде не было видно. Так как перед выступлением следовало учитывать решительно все, я спросил, не уехал ли он в город. Оказалось, что нет, по крайней мере никто ничего не слышал. Тогда где же он? Никто не знал. У меня промелькнула мысль, не сбежал ли он вообще в банду, с ведома или без ведома Листера. Но если он там, а Листер здесь – они еще свяжутся, и либо Листер сбежит, либо Борис вернется. И не со всей ли бандой? Этого можно ожидать – здесь кругом предатели. Но Рубцов? Нет, Рубцов, конечно, другое. Паша не стал бы мне писать так. Может быть, это какой-нибудь особенный товарищ, с которым он воевал в гражданскую войну и которому он крепко обязан. А может быть, он в нем просто ошибается? Кто знает и как выяснить? Я его хотел предупредить, но он не пожелал со мной разговаривать. Эх, будь что будет!

Пытаясь подавить нервозность и нетерпение, я стал обходить лагерь, от времени до времени бросая взгляды на тугаи. Что-то мне показалось в них необычным. К желтым, и серым, и побурелым тонам прибавился бледновато-синий. Для пожара слишком рано. Мои друзья должны были поджечь тугаи не раньше чем завтра. Если в тугаях начался пожар, это может испортить все дело.

Внезапный порыв ветра донес до меня запах дыма. Да, это так. Что, случайность?

Не в силах сдержать свое беспокойство, я направился к палатке Листера, как вдруг на полпути встретил его самого. Меня поразил его вид. Державшийся всегда так, будто времени у него сколько угодно, теперь он был напряжен и взволнован. От медлительного спокойствия не осталось и следа; голос его звучал повелительно.

– Глеб, где вы были? – спросил он меня резко.

– Здесь, все время, – ответил я, – шел к вам.

– Вам здесь нечего делать. Собирайтесь и поезжайте в макбару.

Это приказание озадачило и встревожило.

Тугаи горят, того и гляди, белые выйдут оттуда, а он старается избавиться от меня.

«Скорее сдохну, чем уйду!» – подумал я, что не помешало мне кивнуть головой в знак согласия. Я направился к себе в палатку, лихорадочно соображая, как протянуть время и где спрятаться, чтобы не уступить им поле действия.

Внезапно глухой, страшной силы взрыв раздался со стороны тугаев, потом другой, третий, в воздух взлетали деревья и фонтаны земли, камней. Это рвался динамит, заложенный позади тугаев. Но ведь он должен взорваться только завтра! Сегодня все это бесполезно. Моих людей нет. Сердце у меня сжалось.

Взрывы произвели свое действие на лагерь. Кто-то на одном конце его крикнул, кто-то на противоположном отозвался, где-то люди побежали, что-то тащили.

Я не знаю, как я очутился вблизи Листера и Рубцова.

– Это не порох, – говорил Листер, присматриваясь к тугаям.

– Динамит, – коротко ответил Рубцов.

– Что за чертовщина, откуда он там взялся? – нахмурил брови Листер.

В этот момент он заметил меня.

– Вы еще не ушли? Теперь поздно, оставайтесь. Только смотрите не попадите под огонь.

Какой огонь? Но времени гадать уже не оставалось. Глаза были отвлечены другой загадкой. По низу тугаев обозначилась узкая грязно-желтая полоса. По мере приближения она становилась все определеннее и наконец приняла форму продвигавшегося оборванного скопища людей, большей частью в одежде защитного цвета. Все это носило какой-то зловещий характер, так как происходило под глухой аккомпанемент отдаленных динамитных взрывов. Одновременно с людьми на нас шла полоса развеваемого ветром синего дыма.

Я стоял растерянный и ошеломленный.

«Так тугаи уже горят, – говорил я себе, – динамит рвется, и все на двадцать четыре часа раньше. Как получился такой просчет? Что вмешалось и перепутало все карты?»

«Что теперь делать? – бежали лихорадочные мысли. – Моих людей нет, и за помощью послать некого. Выбежать вперед? Но что я могу сделать один? Без людей, без оружия. Среди врагов!»

Между тем толпа продолжала двигаться и неумолимо приближалась к лагерю. Хотя мое внимание было сосредоточено на ней, мои глаза ловили какие-то движения по нашему лагерю. На переднюю линию выбежала шеренга людей с винтовками, образовала цепь и залегла; откуда-то выкатили один пулемет, потом другой, лагерь принял вид боевой готовности.

Я не мог отделаться от чувства удивления, смешанного с презрением, при виде того, как одна банда готовилась свинцом встречать другую.

«Неужели же они до такой степени не доверяют друг другу?»

Я стал потихоньку пробираться к задам лагеря, но, к своему разочарованию, убедился, что лагерь оцеплен и, если и не представлял собой сплошного каре, то, во всяком случае, линейные дозорные с ружьями простреливали всю периферийную линию и сквозь нее птица бы не пролетела. Выход был совершенно закрыт.

В этот момент мое внимание было еще раз отвлечено новым поворотом событий. Внезапно за черту лагеря вышли Листер и Рубцов. Высоко подняв револьверы, они остановились и отбросили оружие далеко в сторону. После этого твердой и уверенной поступью, безоружные, они направились к орде. Та замерла.

«Что это еще? – думал я. – И почему этот предатель Листер и Рубцов, Рубцов, про которого Паша пишет так хорошо, почему они вместе? Неужели они как-то обманули и втянули Рубцова в это дело?»

Листер и Рубцов медленно и неуклонно шли к толпе. Не доходя десяти или пятнадцати шагов, они остановились, и Рубцов начал что-то отрывисто говорить. Ветер не донес ничего, кроме отдельных слов: «оружие», «конец».

Вдруг несколько человек в толпе вскинули ружья. Но другие тут же отвели дула, послышались крики, началась потасовка, кое-где на утреннем солнце сверкнули клинки шашек.

Из толпы были вытолкнуты несколько человек с блестевшими на солнце погонами, какие-то другие оборванные фигуры возились вокруг них. Что это? Вяжут руки – увидел я наконец. Множество людей стало выходить из толпы и бросать ружья в кучу на земле. Даже с этого расстояния я по коротким прикладам и новизне вороненых стволов узнал винтовки «Ли-Энфильд», которыми банда снабжалась за счет лагеря.

Что все это значило, нелегко было понять. Ясно было только одно – вышедшая из тугаев банда бросила оружие, другими словами, сдалась нашей лагерной банде, и перевязала и скрутила руки какому-то числу своих людей, судя по погонам – офицеров.

Еще через несколько минут оборванная и безоружная банда из тугаев потекла широким потоком по направлению к нашему лагерю. Кое-где уже застучали топоры, запылали костры, и большая группа людей сгрудилась у нашей кладовой, откуда рабочие выносили мешки с мукой, рисом, урюком, связки лука. Где-то предсмертно заблеяли в руках поваров бараны.