Эксперт № 31 (2013) - Эксперт Эксперт

После Великой Отечественной войны возврат к классической форме школы был дополнен возвращением в программу, правда ненадолго, курса классической логики, учебник которой написал известный советский философ Валентин Асмус , и формы наподобие гимназической. Рассказывают, что рассматривалось и предложение о возврате в программу школы латинского языка.

Однако успехи советского образования опирались не только на удачно найденную форму школы, но, как пишет Андреев, и на сложившееся в широчайших слоях населения под влиянием российской интеллигенции, особенно революционной, народно-романтическое отношение к образованию, его восторженную идеализацию. Отголоски этих настроений мы ощущаем до сих пор в виде сохраняющегося в самых широких слоях населения стремления любым способом дать детям высшее образование. Как пишет Андреев, эти настроения можно отразить «специфическим неологизмом “культурность”». И приводит пример знаменитой стахановки Ангелиной, для которой «наглядным воплощением такой “культурности” и одновременно символическим итогом революционных битв было то, что у нее, по рождению простой крестьянки, дочери могут теперь учиться музыке и уже играют Шопена и Чайковского». Заметим, что культурность подразумевала не только владение ее внешними атрибутами вроде пианино, но и овладение знаниями, необходимыми для их использования. Можно сказать, что увлечение стихами моего знакомого водителя из того же ряда представлений. Образование само по себе уже стало символом успеха.

Как замечает Андреев, в силовом поле советского мифа «образование становится не просто приобретением знаний и навыков, необходимых для “нормальной работы”, но и своего рода “теургическим обрядом”, вводящим тех, кто его прошел, в сообщество призванных к преобразованию мира», а позднее к некой «культурной элите».

Крест шестидесятых

Запуск первого советского спутника произвел в США потрясающее впечатление. Виновных в проигрыше космической гонки американцы нашли в своей системе образования, в пример которой стали ставить советскую систему. Грэм напоминает о статье в журнале Life, в которой сравнивался учебный опыт двух шестнадцатилетних подростков — советского из Москвы и американского из Чикаго. В статье делался вывод, что советский опережал американского по уровню интеллекта примерно на два года благодаря более насыщенным занятиям академическими дисциплинами. Дополнительная проблема заключалась, как замечает Грэм, в том, что образованием американских учителей занимались почти исключительно вузы, в которые можно было поступить без конкурса и в которых будущие учителя не получали необходимой академической подготовки.

Под влиянием общественного мнения в 1958 году Конгресс принял Закон об образовании в интересах национальной обороны, который предусматривал резкое увеличение расходов на преподавание естественно-научных предметов в школах и специальную программу отбора учащихся, готовящихся к поступлению в вузы на соответствующие специальности. Национальный научный фонд потратил более 1,5 млрд долларов на программу подготовки учителей и разработку новых учебников, к которой были привлечены ведущие ученые США. В школах увеличилось количество обязательных предметов. Впервые американское руководство так решительно вмешалось в вопросы образования. А центр внимания педагогической общественности и всех, кого волнуют проблемы образования, все больше перемещался от проблем социализации к проблемам академической успеваемости. С тех пор американское руководство — и президент и Конгресс — регулярно обращаются к проблемам образования, причем каждый раз в чрезвычайно трагических тонах. В 1983 году, при Рейгане, был опубликован, пожалуй, самый известный доклад национальной комиссии под названием «Нация перед лицом угроз», в котором, например, говорилось, что «если бы иностранное государство… предприняло попытку навязать Америке тот убогий уровень образования, который существует у нас ныне, мы могли бы расценить этот шаг как объявление войны». В 2000 году был опубликован доклад «Пока еще не слишком поздно» о преподавании математики и естественных наук, в котором констатировали «мрачную картину снижающегося уровня образования». К этой же теме обращался и президент Обама.

Как отмечает Андреев, в то время как американцы предпринимали титанические усилия для развития своей системы образования, советское образование после высот, достигнутых в 1960-е, парадоксальным образом впало в тот же застой, что и вся страна. Незаметным образом стали меняться приоритеты и ценности. Произошел переход от идеалов общества образования, которые были характерны для 1950–1960-х годов, к установкам общества потребления. «Все связанное с учебой как-то ушло на уровень повседневных рутинных проблем и обязанностей», изменилось отношение к культуре: из романтического оно стало потребительским. Причем не только у учащихся, но и, что гораздо опаснее для образования, у преподавателей. В результате начал падать уровень образования. Тем не менее отношение к образованию как к ценности в обществе сохранялось. Отвечая на запросы экономики и самих граждан, в стране перешли к обязательной одиннадцатилетке. Росло количество студентов в вузах. Андреев отмечает интересный с точки зрения сегодняшнего дня факт: в середине 1980-х руководство страны, недовольное падением интереса молодежи к рабочим специальностям, предприняло попытку ограничить число поступающих в девятый класс средней школы, чтобы вынудить остальных переходить в ПТУ и техникумы. Справедливости ради заметим, что эти формы образования тоже давали возможность поступления в вузы, но качество образования в них было ниже. Но это вызвало такое недовольство, что власти уже через несколько лет отступили, и свободный прием в девятый класс возобновился. Однако оказалось, что в условиях общественного кризиса конца 1980-х — начала 1990-х от застоя до разрушения в российской системе образования один шаг.

Тем временем в Америке интерес педагогической общественности переключился на Японию, за исторически короткие сроки достигшую выдающихся научных и технических успехов во многом благодаря своей системе образования. Возможно, потому, что Япония, как и Россия, была страной догоняющей модернизации, японская система образования, как и советская, централизованная и уравнительная, а по своему типу скорее является школой знаний, чем школой компетенций. Как заметил один из наших ученых педагогов, изучавших японскую систему образования на месте, что называется методом погружения, «стремление [Японии] минимизировать элективное обучение и сохранить под лозунгом эгалитаризма максимально единообразные программы напоминает школьную политику в бывшем Советском Союзе». Может, поэтому она стала интересна американцам.

Требовать своё

Александр Привалов

Сказать, какое образование нужно России, должно само общество. И сказать так громко, чтобы чиновники не смогли не услышать

Фото: РИА Новости

Что бы там ни крутилось в наших с вами частных головах, но в сфере политической насчёт образования сложился прочный консенсус: всерьёз заниматься образованием не хочет никто. Власть только что продемонстрировала своё настоящее отношение к предмету, совсем было собравшись сделать главой думского комитета — ловленного с поличным шарлатана, имеющего широко известное матерное прозвище. Митинговая оппозиция только что свободным сетевым голосованием ранжировала по важности проблемы для переговоров с властью — и отвела образованию почётное десятое место. Примерно на такое место в будущем разговоре Хлестакова с Государем претендовал Пётр Иванович Бобчинский. Что по поводу такого консенсуса можно сказать об отечественной политике — вопрос отдельный; ну а в образовании мы и имеем то, что имеем.

А что у нас с образованием? Честно говоря, беда.

Что делается

Многие говорят и пишут, что-де власть двадцать лет старательно ломает советскую систему образования и вот-вот изломает вконец. Не вдаваясь в пустые споры о мере сознательности процесса, соглашусь: да, пожалуй, доламывает. В советские времена, плохи они или хороши, система образования безусловно была — о новой системе странно и заговаривать: её столь же безусловно нет . Безвкусная мешанина из гимназий и бакалавриатов, колледжей и лицеев — слов, восходящих к очень разным типам жизни, — вполне соответствует мешанине разрозненных заимствований из «болонского», японского, но более всего американского опыта; заимствований, выбираемых по неведомым критериям и под странными углами ложащихся на остатки советского фундамента. Да даже и не в пестроте заимствований беда — беда в том, что реформаторы всё «отвечают на вызовы времени», не удосужившись хоть немножко подумать.