Шевалье (Рыцари). Книги 1-3 - Жюльетта Бенцони

обменялся еще несколькими словами с Марианной — больше из вежливости, чем из интереса, потом распрощался и пошел в отведенный для них овин. Ему тоже хотелось поразмышлять.

Проходя через двор, он заметил силуэт своего друга, который беседовал возле конюшни с одним из старых солдат. Небо действительно было ясное, усеянное звездами и такое синее, что можно было не сомневаться: лето вступило в свои права. Было тепло, и Оливье, вместо того чтобы пойти спать на соломе, подошел к узким маленьким ступенькам, которые вели на стену, и, поднявшись наверх, уселся на бойницу, обвалившуюся, как многие другие.

Он долго сидел, прислонившись спиной к заросшему мхом камню, осматривая обширную равнину с черными вкраплениями леса, который окружали то тут, то там поля и пруды. На севере красное пятно сгоревшего замка все еще выглядело алым зловещим оком, которое мало-помалу терялось в темноте. Утром останутся только дымящиеся развалины, обломки почерневших стен, подобие пустого каркаса, как живое свидетельство того, что здесь свершилось правосудие короля, которое обрушилось на владения преступного семейства д'Ольнэ. Вьюнки и сорняки вскоре заполонят собой пространство, закрыв сожженные останки поместья, к которому больше никто не посмеет приблизиться, кроме колдунов и беглых, — и пугающие легенды со временем придут на смену истине.

Оливье прекрасно понимал, что творится в душе Эрве. Ему достаточно было представить, как бы он сам явился в Валькроз, истребленный огнем и ненавистью. Эрве любил этот благородный дом, где когда-то родился, пусть даже злая воля брата обрекла его искать ненадежного укрытия в лесу, обрекая на дикую жизнь. Пламя уничтожило эту горечь. Осталась только боль... и животная потребность защищать то малое и хрупкое, что сохранилось от долгой вереницы бесстрашных рыцарей и нежных дам. Все изменилось, и он это ощущал кожей.

Поэтому Куртене совсем не удивился, когда, спустившись под охрипший крик петуха, который раздался словно под ногами, он увидел, что Эрве сидит на последней ступеньке лестницы.

— Где ты был? — спросил тот.

— Наверху. Ночь была прекрасная, и мне не хотелось спать. А ты?

— Мне тоже не хотелось... Полагаю, что сейчас нам обоим нужно поговорить. Со вчерашнего дня... со мной что-то произошло...

— Не продолжай, брат! Я знаю, что ты скажешь: ты хочешь остаться здесь, чтобы заботиться о детях несчастного Готье...

— Как ты догадался? Оливье пожал плечами:

— Мы всегда были так близки! С течением лет мы научились воспринимать жизнь почти одинаково. Я думал об этом, когда смотрел на Мусси, краснеющий за лесом, и мне казалось, что я чувствую твою боль... твое горе. Я думал, что было бы со мной, если бы Валькроз постигла та же участь. С той разницей, что мне не пришлось бы спасать детей. Ты уже разговаривал с дамой Марианной?

— Еще нет, но сделаю это, как только увижу ее. Надеюсь, она согласится оставить меня. Здесь столько работы и на земле, и в доме. Этот барон Дамьен, должно быть, сошел с ума, если довел свою супругу практически до полной нищеты из-за пустого бахвальства. Впрочем, славы он так и не добился. Несмотря на свое мужество, она не справится сама с такими помощниками. А я могу взять на себя тяжелую работу, я умею строить, пахать землю и, главное, сражаться, если понадобится. Видишь... я не в силах повернуться и уйти... да и куда: Храма больше нет, а я стал никем. Здесь, на земле моих предков, я стану крестьянином... и обрету покой в душе.

— Прекрасная проповедь! — улыбнулся Оливье. — Но можно было без нее обойтись. Я сам все понял. Но... если она не согласится?

— Все равно останусь! В лесах, ведь я жил так семь лет и чувствую себя в них как дома... и все-таки буду близко от малышей, которые запали мне в душу. При малейшей тревоге я смогу прибежать на помощь.

— Ты хочешь быть рядом с детьми... или также и с ней? Если ты не заметил, она молода, красива, горда. Очень привлекательная женщина...

— Молчи! Об этом я запретил себе думать, и странно, что ты, самый чистый, самый строгий из нас двоих, сам заговорил об этом...

— Я просто пытаюсь смотреть жизни в лицо. Пребывание рядом с этой дамой подарит тебе смысл существования, и ты не должен пренебрегать этой возможностью. Ты только что сказал, что Храма больше нет. Как и твоих обетов, разве что ты предпочтешь обратиться в какой-нибудь монастырь, где тобой как-нибудь сумеют распорядиться. Но прости меня за то, что я коснулся этой темы! Знаю, что ты способен сам справиться со всеми искушениями. Скажем так... я хотел испытать тебя, поставив тебя перед лицом реальности.

— Ты останешься со мной, если она согласится?

— Нет. Я обещал вернуться в Пассиакум, где во мне нуждаются так же, как в тебе здесь. Я слишком многим обязан Матье и не могу его оставить...

— Конечно, но неужели ты проведешь остаток жизни в Пчелином домике?

— Я буду там столько, сколько потребуется Матье, ты это знаешь. Меня беспокоит его ненависть к королю, она его ослепляет. Я боюсь, как бы он не решил взять на себя исполнение проклятия Великого магистра, как бы не вооружился мечом собственного правосудия. Я всеми силами попытаюсь уберечь его от этого.

— А если проклятие исполнится без него?

— Я думаю, он будет продолжать свою битву, чтобы удостовериться, что во Франции нигде уже не возводят больше соборов...

— Это тоже опасно! Что будет с его семьей?

— Либо он заберет ее с собой, либо — что разумнее — оставит ее в Пассиакуме. Но знаю точно, что я за ним не последую, потому что это не мое сражение. Господу и Богоматери должны служить и поклоняться повсюду. Грешно восставать на их святилища. Они принадлежат всем христианам...

— И что же? Куда ты направишься? В командорства, которые уцелели за границей, в Испанию или Португалию?

Взгляд Оливье устремился в небеса, все более и более светлеющие, туда, где занималась заря. Он вновь пожал плечами:

— По правде говоря, я не знаю, но прежде чем вступить на какой-либо путь, я хотел бы вернуться на берега Вердона, увидеть вновь если не отца, о котором я не знаю ничего и подозреваю, что он уже соединился с матерью, но хотя бы родную землю и родной дом! Если от него что-то осталось...

— Если барон Рено пережил Храм, то и дом спасся