Вторая мировая война - Уинстон Черчилль

За последнее время у нас не было недостатка в плохих известиях с Дальнего Востока, и я считаю вполне вероятным по причинам, которые я объясняю ниже, что таких новостей будет значительно больше. Среди этих плохих известий будет много рассказов об ошибках и промахах как в области предвидения, так и в ведении операций. Никто не будет пытаться ни на минуту утверждать, что несчастья, подобные этим, могут происходить без наличия просчетов и промахов. Я представляю себе, как все это несется на нас, словно волны в бурю, и в этом заключается вторая причина того, почему я требую официального и торжественного вотума доверия палаты общин, которая до сих пор никогда не колебалась в этой борьбе.

Именно потому, что дела шли плохо и худшее еще впереди, я требую вотума доверия. Если какой-либо член палаты может выступить с полезной критикой или даже внести серьезные поправки в управление страной, которые отнюдь не идут вразрез с мнением о самом правительстве, как таковом, то он может довольствоваться тем, что имеет. Но если какому-либо почтенному джентльмену очень не нравится существующее правительство и он считает, что в интересах государства его следует сменить, он должен иметь смелость выразить свои убеждения во время голосования».

Я сообщил им некоторые сведения о ходе битвы в Пустыне.

«Генерал Окинлек потребовал пять месяцев на подготовку своей кампании, но 18 ноября он обрушился на противника. В течение двух месяцев с лишним в Пустыне шла ожесточенная, непрерывная битва между рассеянными отрядами людей, оснащенных самым современным оружием, от зари до зари охотившихся друг за другом и сражавшихся насмерть в течение всего дня, а часто и до поздней ночи. Эта битва приняла характер, сильно отличавшийся от того, что предполагалось вначале. Все отряды были рассеяны и находились в замешательстве. Многое зависело от каждого солдата и младшего офицера. Многое, но не все, ибо эта битва была бы проиграна 24 ноября, если бы генерал Окинлек не вмешался лично, не сменил бы командование и не отдал бы приказа продолжать беспощадный нажим и наступление вне зависимости от возможного риска или последствий. Если бы не это твердое решение, мы находились бы теперь снова на нашей старой линии, с которой мы начали, а быть может, и значительно дальше. Нам не удалось уничтожить армию Роммеля, но почти две трети ее солдат и офицеров уничтожены, ранены или взяты в плен»[120].

Я не мог не отдать должного Роммелю.

«Я не могу сказать, каково в настоящее время положение на западном фронте в Киренаике. Нам противостоит очень смелый и искусный противник и, если мне будет разрешено сказать это в разгар войны, великий генерал. Он, несомненно, получил подкрепления. В данный момент идет новое сражение, а я придерживаюсь правила никогда не пытаться заранее предсказывать исход сражений».

Затем я подошел к более широкому вопросу о нашей уязвимости на Дальнем Востоке.

«Поскольку мы боремся с Германией и Италией здесь и в долине Нила, у нас никогда не было необходимых сил, чтобы действенно оборонять Дальний Восток… Возможно, не все было сделано, что можно было бы сделать, но мы никогда не были в состоянии действенно обеспечить оборону Дальнего Востока от нападения Японии. Политика кабинета заключалась в том, чтобы почти любой ценой избегать столкновения с Японией, пока мы не будем уверены в том, что Соединенные Штаты также вступят в борьбу.

Никогда не было и не могло быть такого положения, когда бы Великобритания или Британская империя, сражаясь в одиночестве, могла бы бороться с Германией и Италией, вести битву за Англию, битву за Атлантику и битву за Средний Восток и одновременно быть полностью готовой в Бирме, на Малаккском полуострове и вообще на Дальнем Востоке к удару мощной военной империи, подобной Японии, имеющей свыше 70 мотомеханизированных дивизий, третий по величине флот в мире, мощную авиацию, вынести удар 80 или 90 миллионов смелых и воинственных азиатов. Если бы мы начали разбрасывать наши силы на огромных пространствах Дальнего Востока, мы погибли бы. Если бы мы перебросили крупные силы, остро необходимые на военных фронтах, в такие районы, которые не были затронуты войной и, возможно, никогда не были бы втянуты в войну, мы бы глубоко ошиблись. Мы упустили бы возможность, которая в настоящее время становится больше чем простой возможностью для всех нас, выбраться благополучно из того ужасного положения, в которое мы попали.

Было принято решение помочь России, попытаться разбить Роммеля и создать сильный фронт от Леванта до Каспийского моря. Оно исходило из того, что мы были в состоянии принять лишь довольно скромные и неполные меры на Дальнем Востоке против возможной опасности японского нападения.

За это решение с точки зрения его широкого стратегического значения, а также с точки зрения дипломатической политики в отношении России я беру на себя полную личную ответственность. Если мы неправильно использовали наши ресурсы, то никого нельзя винить за это в большей степени, чем меня.

Если мы не имеем сегодня в Бирме и Малайе крупных современных воздушных и танковых сил, то никто не несет за это большей ответственности, чем я. Почему же в таком случае от меня требуют, чтобы я выбрал козлов отпущения и переложил вину на генералов, летчиков или моряков? Почему в таком случае меня призывают принести в жертву моих преданных и достойных доверия коллег и друзей для того, чтобы утихомирить некоторую часть английской и австралийский печати, или же для того, чтобы затушевать наши неудачи в Малайе и на Дальнем Востоке, а также те удары, которые нам еще придется там получить?»

Мне пришлось отнять у палаты около двух часов. Члены палаты встретили мое выступление без особого энтузиазма, но у меня создалось впечатление, что мои доводы убедили их в какой-то мере. Учитывая то, что, по моему мнению, нам предстояло, я счел правильным, заканчивая свое выступление, нарисовать довольно мрачную картину и не давать никаких обещаний, но в то же время не исключать и надежду.

«Хотя я чувствую, что нарастающий вал победы и освобождения несет нас и все измученные народы уверенно вперед к конечной цели, я должен признать, что чувствую сейчас тяжесть войны еще больше, чем в тяжкие летние дни 1940 года. Открыто так много фронтов, имеется столько уязвимых пунктов, требующих защиты, мы испытываем так много неизбежных неудач, раздается столько голосов, требующих испытать все превратности войны теперь, когда мы стали дышать несколько свободнее. Поэтому я считаю себя вправе прийти в палату общин, слугой которой я являюсь, и обратиться к вам с просьбой не требовать от меня, чтобы я действовал вопреки своей совести и своему здравому рассудку, чтобы я нашел козлов отпущения для того, чтобы улучшить свое собственное положение, и я прошу не настаивать на том, чтобы я предпринял такие действия, которых могут требовать в данный момент, но которые не помогли бы нам в наших военных усилиях. Напротив, я прошу палату оказать мне поддержку и свою помощь. Я никогда не отваживался предсказывать будущее. Но поскольку я вижу, как сквозь облака пробивается свет, все шире озаряющий наш путь, я выдвигаю столь смелое требование о выражении палатой общин доверия, которое должно послужить дополнительным оружием в арсенале Объединенных Наций».