Руссо и Революция - Уильям Джеймс Дюрант

трепет в стране, где все еще звучали отголоски Джона Нокса. У Епископальной церкви было много приверженцев среди состоятельных людей, которым нравились епископы и ритуалы англиканской общины. Но подавляющее большинство приверженцев отдавало себя Шотландской церкви, пресвитерианской кирке, которая отвергала епископов, сводила к минимуму ритуалы и не признавала в религии и морали никаких других правил, кроме правил приходских сессий, окружных пресвитериев, провинциальных синодов и Генеральной ассамблеи. Вероятно, нигде в Европе, кроме Испании, не было народа, столь основательно пропитанного теологией. Сессия кирка, состоящая из старейшин и священника, могла взимать штрафы и налагать наказания за проступки и ересь; она могла приговорить прелюбодеев встать и быть публично обличены во время службы; Роберт Бернс и Жан Армор были наказаны таким образом на сессии кирка 6 августа 1786 года. Кальвинистская эсхатология доминировала в умах людей, делая свободомыслие опасным для жизни и здоровья; но группа «умеренных» священнослужителей во главе с Робертом Уоллесом, Адамом Фергюсоном и Уильямом Робертсоном умерила нетерпимость людей настолько, что позволила Дэвиду Юму умереть естественной смертью.

Возможно, жесткая религия была необходима, чтобы противостоять веселью людей, настолько холодных, что они пили до опьянения, и настолько бедных, что их единственное удовольствие заключалось в сексуальном преследовании. Карьера Бернса свидетельствует о том, что мужчины пили и предавались блуду, несмотря на дьявола и доминионов, и что желающие девушки не были редкостью. В последней четверти восемнадцатого века наблюдался заметный упадок религиозной веры и приверженности традиционной морали. Уильям Крич, эдинбургский художник, отмечал, что в 1763 году воскресенье было днем религиозной набожности; в 1783 году «посещением церкви стали сильно пренебрегать, особенно мужчины», а по ночам на улицах шумела разгульная и буйная молодежь. «В 1763 году в городе было пять или шесть публичных домов;… в 1783 году количество публичных домов увеличилось в двадцать раз, а женщин в городе — более чем в сто раз. Каждый квартал города и пригородов был заражен множеством женщин, преданных пороку».11 Гольф по воскресеньям заманивал мужчин из церкви на поля, а в будние дни мужчины и женщины танцевали (раньше это было грехом), ходили в театры (по-прежнему грех), посещали скачки, играли в тавернах и клубах.

Кирк был главным источником демократии и образования. Прихожане выбирали старейшин, а священник (обычно выбираемый «патроном») должен был организовать школу в каждом приходе. Жажда образования была сильна. Из четырех университетов Сент-Эндрюс пришел в упадок, но утверждал, что у него лучшая библиотека в Британии. В 1773 году Джонсон обнаружил, что Абердинский университет процветает. В университете Глазго преподавали физик Джозеф Блэк, философ Томас Рид и экономист Адам Смит, а также работал Джеймс Уатт. Эдинбургский университет был самым молодым из четырех, но в нем царила атмосфера шотландского Просвещения.

III. ШОТЛАНДСКОЕ ПРОСВЕЩЕНИЕ

Только рост торговли с Англией и миром и подъем промышленности в Низинах могут объяснить всплеск гениальности, озаривший Шотландию в период между «Трактатом о человеческой природе» Хьюма (1739) и «Жизнью Джонсона» Босуэлла (1791). В философии — Фрэнсис Хатчесон, Дэвид Хьюм и Адам Фергюсон; в экономике — Адам Смит; в литературе — Джон Хоум,12 Генри Хоум (лорд Кеймс), Уильям Робертсон, Джеймс Макферсон, Роберт Бернс, Джеймс Босуэлл; в науке — Джозеф Блэк, Джеймс Уатт, Невил Маскелейн, Джеймс Хаттон, лорд Монбоддо;13 в медицине — Джон и Уильям Хантер:14 здесь была галактика, способная соперничать со звездами, которые сияли в Англии вокруг Большой Медведицы! Хьюм, Робертсон и другие создали в Эдинбурге «Избранное общество» для еженедельных обсуждений идей. Эти люди и им подобные поддерживали связь с французской, а не английской мыслью, отчасти потому, что Франция веками ассоциировалась с Шотландией, отчасти потому, что затянувшаяся вражда между англичанами и шотландцами мешала слиянию двух культур. Хьюм был невысокого мнения об английском уме своего времени, пока в год своей смерти он с благодарностью не оценил «Упадок и падение Римской империи».

Мы уже погасили свой долг перед Хатчесоном и Хьюмом.15 Теперь мы обратимся к гениальному врагу Юма, Томасу Риду, который стремился вернуть философию от идейно-листической метафизики к признанию объективной реальности. Преподавая в Абердине и Глазго, он написал работу «Исследование человеческого разума на основе принципов здравого смысла» (1764). Перед публикацией он отправил рукопись Хьюму с вежливым письмом, в котором передал комплименты и выразил сожаление, что ему приходится выступать против скептической философии старшего. Хьюм ответил ему с характерным дружелюбием и посоветовал публиковаться, не опасаясь упреков.16

Ранее Рид придерживался мнения Беркли о том, что мы знаем только идеи, но никогда не знаем вещей; когда же Юм, руководствуясь аналогичными соображениями, заявил, что мы знаем только ментальные состояния, но не «разум», дополнительный к ним, Рид почувствовал, что такой финитный анализ подрывает все различия между истинным и ложным, правильным и неправильным, а также всю веру в Бога или бессмертие. Чтобы избежать этого фиаско, думал он, нужно опровергнуть Юма, а чтобы опровергнуть Юма, нужно отвергнуть Беркли.

Так, он высмеивал представление о том, что мы знаем только наши ощущения и идеи; напротив, мы знаем вещи непосредственно и сразу; только «от избытка утонченности» мы анализируем наши впечатления от розы, например, и сводим их к пучку ощущений и идей; этот пучок реален, но и роза сохраняет упрямое постоянство, когда наши ощущения ее прекращаются. Конечно, первичные качества — размер, форма, плотность, текстура, вес, движение, количество — принадлежат объективному миру и субъективно изменяются только через субъективные иллюзии; и даже вторичные качества имеют объективный источник, поскольку физические или химические условия в объекте или окружающей среде порождают субъективные ощущения запаха, вкуса, тепла, яркости, цвета или звука.17

Здравый смысл говорит нам об этом, но «принципы здравого смысла» — это не предрассудки неграмотных людей; это инстинктивные «принципы… которые конституция нашей природы [общее для всех нас чувство] заставляет нас верить и которые мы вынуждены принимать как должное в обычных жизненных заботах».18 По сравнению с этим универсальным чувством, ежедневно проверяемым и тысячу раз подтверждаемым, воздушные рассуждения метафизики — всего лишь игра в одиноком бегстве от мира; даже Юм, по его признанию, отказался от этой интеллектуальной игры, когда покинул свой кабинет.19 Но тот же возврат к здравому смыслу возвращает разуму реальность: существуют не только идеи; существует организм, разум, самость, которая