Вечная Любовь - Николай Нагорнов

Синтаксис с твоего родного на мой родной переводим только этим твоим вечным "не плачь"...

До чего ты похожа на Лайму, правда?

"Как будет на вашем "жена"?

"Naine".

Орфография была тоже непереводима.

Только и было радостью и счастьем, что орфография на персональных компьютерах переключалась с быстродействием в несколько мегагерц.

Еще любили мы, а значит, были мы...

Как долго летит самолет от нашего Старого Города до Таллинна? "От пляс Пигаль до Строгино пять тысяч лет, но все равно..."

А ты всегда отвечала: "Я не могу без исторической родины"...

"Кем же там будет твой муж? "Неграждане"... Так у вас называют нас..."

"Ничего, сдашь экзамен на владение языком, и..."

Это многоточие тянулось уже который год.

Я искал в твоих глазах чудесные радуги острова Авалон...

И сейчас мы с тобой врозь. Ты целыми днями пропадаешь в своем концертном зале, госпожа Эльвира Грюнберг. А вечерами возвращаешься в свой старый дом под тополем. Прибалты замкнуты и сдержанны, им не нужны какие-то задушевные излияния или застолья. Они любят одиночество.

Что же у нас с тобой будет дальше?

Неизвестно... Время покажет.

А сегодня? Конечно, ехать к Шефу - к Вам, Сергей Петрович. Надо вернуть Вам том Аврелия Августина, "Психологию буддизма" Ламы Анагарики Говинды и диски "Лоэнгрина", а взять у Вас... Впрочем, у Вас всегда какие-то неожиданности. И предугадать их невозможно.

Хочется встать и быстро идти, но что-то не дает. Человек в зеркале напротив останавливается, опускается в кресло.

Что это болит во мне?

Отражающийся человек, превозмогая боль, идет к зеркалу, затягивает галстук, надевает пиджак.

Мозг болит. А не душа. Души нет. Что научно-партийно доказано. Есть лишь формула основоположников: товар-деньги-товар. А Вы, Шеф, о каком-то Сократе... Да был ли он?

Глава 2

Гиперборея

Машина несется по пустынным проспектам. Холодный ветер бьет в ее окна. Холодные тени бросают дома от холодного солнца.

Холодная монотонная музыка в машине: повтор одной и той же ритмической фигуры электронного синтезатора.

Мы живем в самой ледяной земле. И мы должны говорить друг с другом, когда птицы замертво падают на землю глыбами льда. И деревья лопаются от стального холода. И лица людей синеют и каменеют. Мокрая от слез сентиментальность апреля ни на что не годится.

Что самое могучее? Ледяная плита, одиноко плывущая по холодному океану. Об нее разбиваются люди в своих многотонных машинах. Куда исчезают слезы самых чистых людей? Они превращаются в айсберги. И чем становятся мечты самых чистых людей после их смерти? Льдом. Исчезает ли бесследно огонь их душ? Нет. Под водопадами холодной воды он твердеет и каменеет. Он тоже становится льдом, этот каменный огонь. Куда улетает время самых чистых, ушедших с Земли? Оно сгущается и замерзает. Оно становится льдом Вечности. И если бы Земля могла нести на себе много чистых людей, вся она покрылась бы льдом после их ухода. Но не для них создана Земля. И они - не для нее. Плывут их окаменевшие души по северному океану, и солнце блистает на зеркальных гранях ледяных плит. Горе человеку, если дерзнет он пересечь их путь. Последнее, что увидит он в своей гибели - его земную жизнь, пролетающую молнией в исполинском ледяном зеркале, запрокинутом над его хрупкой головой.

Сколько же нужно тепла Небесной Любви, чтобы растопить эти мировые льды...

Что же среди людей сходно со льдом? Электронный аппарат.

Кто познал аромат новой пластмассы и металла? Самый тонкий, самый стерильный аромат - в нем нет ничего "живого". Кто познал мистическую игру света на сверкающих гранях электронного тела в прохладном озоне? И что вся "человеческая" музыка рядом с запредельными гармониями компьютерных секвенций, где синтезированный генераторами звук в бесконечно тянущейся секунде переливается из надежды в ужас?

Но что сходно со льдом среди стихий?

Ветер.

Он холоден и свободен.

Ветер Бессмертия вырывается из грозовых разрывов и летит над ледяным миром. И повинуются его властным мановениям звери, люди и автоматические машины. Сталь ударных волн трепещет блистаниями в этих порывах. Холод фиолетового пламени, выжигающего ветхие страхи из темных углов. Гул и дрожь лопнувших древних скал поет в его полете: "Возьми этот мир! Он - твой!" Стрелки земных часов улетают на волю - Время сворачивает свою пружину в миллиардах световых лет - разверзаются бетонные створы неба. И звук, пока изливалась секунда, проскальзывал из надежды в ужас - хрустальный смех Бессмертия несет ветер - смех летит рассекающим воздух мечом, и остается за ним ровная гладкая полоса на лице Земли - лишь шуршащий пепел на ней. "Омен" звенит в этом смехе - и Небеса отражают зеркалом - "Nemo", "Никто", "никто"...

Сквозь створы неба устремляется в долины ветер времени - так молот устремляется на камень, - так захлестывает Землю ветер Бессмертия - струна времени гудит в порывах ветра, так несется ветер над пустынями и городами, храмами и небоскребами - одинокий как время и свободный как пространство, но водовороты Вечности закручиваются над полюсами Земли - туда устремляется ветер Бессмертия, там исчезает ветер Времени. Он летит в ожидании человека. Он бросает вызов человеку: "Кто ринется первым в мой поток? Кто - первым?"

Струящийся воздух над бескрайним морем человеческих голов и тел уже виден отсюда, с холма, сквозь стекла стремительной машины. Каждый седьмой день недели бушует здесь это море раскрасневшихся лиц с льющим градом потом, жадно ловящих воздух ртов, бешено толкающихся локтей... Строительство Вавилонской башни. Смешение языков и наречий.

Когда впервые приехал сюда с Полем много лет назад, казалось тогда - все эти тысячи людей собрались сюда, чтобы предаться здесь какому-то постыдному извращению. Как удобно изучать здесь человека: все судороги его души пульсируют здесь - страх и жадность, хитрость и зависть... Сам воздух уплотнился над этим морем голов и стал упругим и твердым, как резиновая дубинка для разгона толпы, как замерзшая глина под тысячами этих ног.

Странно вспомнить сейчас, как поразило это десять лет назад. Как вдруг стало ясно тогда - пульс Старого Города бьется здесь. Сюда стягивается вся кровь Старого Города каждый седьмой день недели и отсюда выталкивается в его огромное тело, чтобы на седьмой день снова стянуться ...Как странно было в первый раз извлечь здесь за несколько часов столько денег, сколько умещается в карманах. И знать - за эти хрустящие бумажки можно получить в этой жизни все...

И потом, год спустя, именно здесь, глядя на тысячи людей, толкающихся в круговерти вещей и денег, стало вдруг ясно: их нельзя изменить. Ничем. Они могут только погибнуть. Или переродиться физически.