Траурный кортеж - Василий Доконт

— Я, Ваше Величество, погорячился, необдуманно сказал, — процедив эту фразу, Пондо почувствовал, что избежал большой опасности. — Готама не за что наказывать, — уже совсем бодро закончил он, увидев на лице Василия добродушную улыбку.

— Обратите внимание, барон: когда вы не слишком торопитесь высказаться, а тщательно обдумываете свои слова, то и результат получается почти безвредный для вас, — то ли похвалил, то ли обругал король барона, но тот предпочёл не задумываться над этим, и лишь согласно кивнул головой. — Вы, барон Крейн, солидарны с Пондо? — продолжал Василий приводить в чувство интриганов. — Или у вас другое мнение?

— Я не осуждаю Готама, Ваше Величество. Я просто пытался подробно ответить на Ваш вопрос, почему его нет здесь. За эти пять дней он всего один раз покидал палатку — вчера, когда досыпали курганы над погибшими…

«— Целых пять дней! Надо же! Капа, я что, был так плох?»

«— Не знаю, сир, но дозваться до Вас я никак не могла. Может, жрицы Матушки Вас приспали, чтобы легче было лечить. Ну, и страхов же я натерпелась, думала уже света белого не увижу. Вы, когда так отключаетесь… Когда Вы так отключаетесь, сир, я ничего не чувствую, никакой связи с миром. Была только я, и ничего больше. Знаете, как страшно, когда ничего нет…» — Капа обиженно всхлипнула, но и только, и король понял, что она не дурачится по своему обыкновению, а говорит серьёзно.

«— Мы потом обсудим это. Хорошо?» — и король вернулся к разговору с Крейном:

— Вам не кажется, барон, что вы жалуетесь? Я думал, что вы далеки от подобных поступков. Как-то не вяжется это с вашим характером. Ей-богу, вам это не идёт! Ну, ладно… Не пора ли нам размяться, господа? Прикажите седлать, барон Брашер, поедем на прогулку…

Слова короля поняли как приглашение, и толпа придворных, своих и чужих, заторопилась на конюшню. Со всеми вместе ушли и Бальсар с Эрином, оставив короля одного. Капа снова стала ныть от недостатка информации, и ныла, пока не услышала конский топот на Дворцовой площади.

«— Сама всё узнаю и сама всё увижу, — пригрозила она Василию. — Обойдусь и без Вас, Ваше Величество. Ну, что вы сидите — идите же к своему коню!»

Встреча с конём вышла не менее трогательной, чем с гномом и магом. Услышав за окном стук копыт, Василий сбежал вниз и на крыльце остановился: дымчатый жеребец в белых носочках, увидев короля, выдернул у Брашера повод, поднялся на дыбы и на задних ногах пошёл к крыльцу, оглашая окрестности радостным ржанием.

«— Во даёт! — восхитилась Капа. — Прямо цирк! Не стоит с ним обниматься, сир, он Вас раздавит».

А Василию уже сунул кто-то в руку подсоленный кусок хлеба, и он сбегал с крыльца навстречу своему коню:

— Гром, ты тоже живой! А ну, покажись — где твои боевые раны?

Опасения Капы были напрасны: едва король приблизился, конь опустился на все четыре ноги и уткнулся головой в грудь Василия. Король пошатнулся от такой ласки, но устоял, и, скормив жеребцу угощение, принялся теребить того за уши, приговаривая:

— Привет, дружище! Ах, ты старый коняга! Ах, ты чудовище… — и посыпались из Василия на Грома разные нежные слова, которые Капа определила как «конячьи нежности». И происходило это оттого, что король лишь сейчас по настоящему понял, что живы не только все, кто ему в Соргоне понравился, но жив и он сам, несмотря на всякие обстоятельства.

«Города и живущие в них люди всегда похожи между собой, и души их настолько тесно переплетены, что сторонний наблюдатель порой не в силах раздельно воспринимать город и его жителей. И там, где эта схожесть между ними особенно сильна, мало кто в состоянии долго оставаться сторонним наблюдателем. Город и его жители постепенно меняют любого приезжего, придавая гостю черты, присущие им самим. И чьё влияние на приезжих тогда сильнее: людей или окружающих их каменных зданий — угадать бывает очень сложно.

Чтобы понять характер и наклонности любого человека, мы вглядываемся в его лицо, в совокупность составляющих его черт, и внутренний наш сумматор почти мгновенно выдаёт результат: чувство симпатии или неприязни, уважения, любви или ненависти. Отражение нашего мнения мы ищем в его глазах, и потому предпочитаем глаза, светящиеся умом, а не пустые, невыразительные глаза. Лицо и глаза на нём — главные наши помощники в общении с незнакомыми людьми.

С городами мы поступаем так же. И лицо города, с которого мы не сводим заинтересованного взгляда (его улицы), и его глаза, которых он не сводит с нас, и в которых мы ищем подтверждения наших догадок (глаза его жителей) помогают нам прикоснуться к почти неуловимой тайне. Той тайне, что составляет симбиот живой и неживой природы и называется нами — «город». Может, потому и близки нам в современных городах старые районы, где каждый дом имеет индивидуальные черты и представляет собой предмет искусства архитектуры. А новострои, слепленные из множества одинаковых кубиков, оставляют нас равнодушными, и это равнодушие разъедает город изнутри, убивая его, города, душу. И не отсюда ли растущая бездуховность его жителей, ведущая к падению нравов и росту преступности?» — так неторопливо размышлял Василий под ленивый ход Грома: по Скироне король со свитой двигались медленным лошадиным шагом.

Василий словно впервые видел Скирону и разглядывал её пристально и жадно, что свойственно только туристам или паломникам. До этого был ему недосуг: все три сознательных дня, проведенных в Соргоне — то сражения, то подготовка к ним.

«— Я с Вами не согласна, сир. Здания никак не могут влиять на людскую бездуховность, — Капа снова подслушала мысли короля и начала спорить. — Это всё равно, что доказывать, будто булыжники на мостовой занимаются воспитанием молодёжи…»

«— Представь себе, занимаются. Например, булыжники храмовых площадей, на которых в наш первый соргонский день шли сражения за Храмы. Смотрят на них молодые и представляют своих отцов, давших на них отпор бандитам. Пройдёт время, и новые поколения будут касаться этих булыжников, чтобы понять прошлое и научиться у него (у нас научиться) стойкости и смелости. И каждый дом вокруг этих площадей будет рассказывать им о доблести ушедших времён: «Я видел всё своими окнами!». Памятные это места, Капа. А коробки новостроев моего мира никогда ничего не расскажут, потому что нет в них души: без любви строить — только уродство плодить».

«— Здорово Вас Маска шандарахнула, сир — все извилины в голове перепутались…»

«— Ты это к чему?»

«— Да к Вашим мыслям, сир. Очень уж на бред похоже».

«— Много ты понимаешь, Капа…» — ответил король и перестал философствовать.