Владетельница ливанского замка - Пьер Бенуа

Мы выехали из Деир-эль-Камара и проехали с милю горами к юго-западу. Жара становилась сильнее. Наши лошади начали опускать головы и спотыкаться о камни. Мы больше не говорили.

На одном повороте показался дом. Лошадь Ательстаны остановилась и заржала.

— Мы задержимся тут, — сказала графиня Орлова, — чтобы дать лошадям немного передохнуть.

Как только раздалось ржание, точно из коробки с игрушками высыпала из дому на тропинку целая толпа друзских детей. Толстые, пухлощекие мальчишки, тонкие, черные девочки с косынкой из белого муслина на голове, как носят девушки. Все они окружили Ательстану с криками радости.

— Здравствуй, отец, — сказала она старику, показавшемуся на пороге дома.

Старик с белой бородой низко поклонился нам.

— Мир тебе и твоему спутнику, — сказал он. — Войдите. Мы вошли в дом, темный и прохладный. Я был удивлен царившей в нем чистотой.

— Вы здесь — у себя дома, — сказал старик. — Ведь вы переночуете, не правда ли?

— Нет, отец. Мы отправляемся сейчас дальше, — сказала Ательстана.

Она говорила с крестьянином почтительным тоном, который я слышал у этой высокомерной женщины впервые.

Я осматривал комнату. На стене висела плохая цветная литография лорда Веллингтона. Ательстана поймала мой взгляд и расхохоталась.

— Это все-таки показательно! — сказал я, немного рассердившись.

Она пожала плечами.

— Здесь улавливают сердца, — сказала она просто. — Твоя обычная улыбка лучше, поверь мне, для такого дела, чем этот подозрительный, печальный вид, который тебе совсем не идет.

Через два часа, немного отдохнув, мы отправились дальше. Вскоре всякая растительность исчезла. Мы проезжали среди огромных обломков скал. На вершинах жара стояла невыносимая. Но, по крайней мере, мы замечали иногда там, на западе, освежительный кусок голубого моря. А внизу тень, удушливая тень раскаленной духовой печи. Привыкнув к живительному ожогу горячих степных ветров, я находил невыносимым это удушье замкнутых ложбин. Ательстана, я видел, тоже страдала от этого. Но она была из тех людей, которые скорее погибнут, чем произнесут хоть одну жалобу.

Два часа продвигались мы среди этих голых скал. За каждым каменным затвором можно было надеяться, переправившись, найти немного зелени, немного воды — что-нибудь менее сумрачное и пустынное. Но каждый раз мы обманывались в ожиданиях. Лошади шли хмуро, неуверенной поступью, усталые до изнеможения. Надо было крепко держать удила. Я в первый раз проезжал через этот хаос черных, серых, желтых камней. Я был совершенно уверен в этом, — и однако мне казалось, что когда-то я уже бродил здесь — в мыслях или во сне. Внезапно я вспомнил и сразу понял цель нашего путешествия. Но я воздержался от вопросов. Моя спутница, несомненно, готовила себе детскую радость удивить меня. Солнце уже заходило, когда ущелье, через которое мы проезжали, начало понемногу расширяться. Поднялся легкий ветерок. В огромной расселине, километрах в пятнадцати, показалось море. Пространство между ним и нами было усеяно черными пятнами. То были оливковые деревья. Ательстана сошла с коня. Я последовал за ней. Маленький горец стоял перед нами. Она сделала ему знак приблизиться, назвав его по имени. Вся эта область, по-видимому, была хорошо знакома графине Орловой.

— Возьми, — сказала она, протягивая ему несколько пиастров. — Пойди по кратчайшей дороге и предупреди отца Бардауила, что сейчас мы приедем просить гостеприимства в Деир-эль-Мхалласе.

Ребенок побежал со всех ног.

— Деир-эль-Мхаллас, — объяснила она мне, — это греческо-католический монастырь. Отец Бардауил — его настоятель. Мы проведем там ночь. Ты увидишь, какой прием окажут нам там, наверху, — идем!

Сойдя с дороги, она начала подыматься по горной тропинке. Я последовал за ней. У наших ног развернулась панорама холмов и селений.

— Посмотри туда, в направлении заката. Видишь ты этот холм, с деревней на склоне?

— Вижу.

— Теперь видишь, как раз напротив, второй холм, отдельный от других, который кажется кучей камней?

— Тоже вижу.

— Так вот, это деревня Джун, а второй холм — это Дахр-эс-Ситт, Холм Госпожи. Эти оливковые деревья на вершине холма — все, что осталось от садов леди Стэнхоп. Здесь она жила. Здесь она скончалась. Здесь она покоится…

Она произнесла эти последние слова с выражением необыкновенной нежности, понизив голос, как бы стараясь не разбудить покойную.

В эту минуту я созерцал не знаменитый холм, а зрелище, по-иному захватывавшее меня: взволнованную Ательстану.

Сколько времени стояли мы так молча, не знаю. Может быть, час. Горы становились фиолетовыми. Тени быстро сгущались.

Звон лошадиных подков по камням тропинки вывел нас из задумчивости.

— Вот отец Бардауил, — сказала Ательстана.

Это был человек лет тридцати пяти. На нем была длинная ряса и цилиндрический клобук греческого духовенства. Черная борода обрамляла его красивое лицо.

— Вы потрудились выйти нам навстречу, отец?

— Нет, сударыня. Я объезжал селения, когда ребенок уведомил меня о вашем прибытии. Мне надо было сделать маленький крюк. Вас ждут в монастыре.

Через четверть часа, когда уже почти наступила ночь, мы достигли Деир-эль-Мхалласа, большого скопища строений на вершине отвесного холма.

Тяжелыми, мерными ударами колокол звучал во мраке. Его спокойные и глубокие волны, распространяясь в тишине, будили мир таинственных чувств. Надо быть утомленным путником, сердце которого сжимается смутной щемящей тоской перед надвигающимся сумраком, чтобы познать ощущение бодрости и благодарности, охватывающие того, кто переступает порог одного из этих монастырей, затерянных в горах. На следующий день, когда опять засветит солнце, почувствуешь себя сильным, поедешь дальше, будешь смеяться над тем слабым человеком, который накануне, дрожа, входил в эту высокую темную дверь.

При свете керосиновой лампы мы с большим аппетитом пообедали, в обществе отца Бардауила, в прохладной и темной столовой. Потом, по обычаю страны, мы перешли в диванную, куда пришли приветствовать нас монахи, во главе с настоятелем. Трудно представить себе что-нибудь более живописное, чем тянущаяся гуськом вереница этих огромных призраков. Ательстана умела чудесно создавать театральные эффекты.

— Капитан приехал осмотреть гробницу госпожи, — объяснил отец Бардауил, указывая на меня.

Настоятель кивнул. Видно было, что он с трудом представлял себе, чтобы у кого-нибудь мог быть живой интерес к этой старой истории.

— Она была сумасшедшая, — сказал он, — и все заставляет думать, что, сверх того, она занималась колдовством. Впрочем, сударыня знает о ней больше меня и даже больше отца Константина Баши, нашего библиотекаря.