Между белыми и красными. Русская интеллигенция 1920-1930 годов в поисках Третьего Пути - Андрей Квакин

Все прежние пути пришли к логическим тупикам. Нужен новый курс. Он же еще, по-видимому, не выношен, да и внешние события складываются так, что не знаешь, куда ступить. В итоге получается топтание на месте и попытки исправить все полумерами. Они, конечно, не дают результатов, и застой начинает превращаться в регресс, который обухом бьет по обывательской спине. По общим отзывам, жизнь сейчас гораздо труднее, чем прошлой осенью. Все сжимаются и стынут, так как денег ни у кого нет.

При этом все-таки приходится удивляться тому, как власть справляется с положением. При всяком другом правительстве давно бы наступил полный крах. Теперь же, несмотря на кризис, все-таки находятся кое-какие лазейки и отдушины, и, несомненно, будет найден решительный выход, вероятно, по рецепту, предугаданному Вами.

Хоть это и не хочется, но учет обстановки и гибкость должны одержать верх над догматизмом и косностью.

Этот новый шаг даст, вероятно, большой толчок вперед, привлечет новые общественные силы, и позволит наиболее передовой части нашей интеллигенции стать к подобию настоящего дела, оставив компромиссы, в виде лавочек, уроков, чтения лекций и т. п.»[280].

Под впечатлением подобных писем Н. В. Устрялов лето 1925 г. провел в Москве и вернулся в Харбин в середине августа. В дневнике по свежей памяти записывал московские впечатления. Значительное внимание вновь было обращено на идеологию «Смены вех»: «Встречался с Ключниковым несколько раз. Конечно, много говорили о «нашем течении», о сменовеховстве. Увы, оправдались худшие вести и характеристики.

Ключников рассказывал, что и первый, пражский сборник готовился в обстановке достаточно неприглядной. Потехин, которому было поручено «препарировать» для сборника мою статью, состряпал будто бы нечто настолько неудачное, что Ключникову самому пришлось всю эту работу проделывать снова. Чахотина нужно было долго уговаривать, убеждать написать статью. Он упирался, торговался за фразы, написал коряво и жалел, что втравился в это предприятие. Бобрищев-Пушкин, если угодно, милый человек, но неврастеник, человек «с зайчиками в мозгах» и спутник вообще весьма ненадежный. Лукьянов, прежде в письмах ко мне столь восхвалявшийся, теперь аттестовывается как мелкий человек, любитель пожить и выпить, очень скоро после «Смены вех» клюнувший на удочку заграничной большевистской агентуры.

Словом, компания, наводящая на грустные размышления. Скоро и внутри нее пошли нелады, и парижский журнал «Смена вех» велся в атмосфере удручающего безлюдья и угрожающего недостатка твердых идей. Мелкие тактические соображения сразу же стали вытеснять идеологию.

Для меня, впрочем, несомненно, что значительная доля вины за весь этот жалкий провал падает на самого Юрия Вениаминовича[Ключникова]. Будучи, конечно, вполне честным (в элементарном смысле слова) человеком, он, к сожалению, не лишен излишнего честолюбия, вопреки его собственному сознанию, уводящего его подчас дальше, чем следует. Кроме того, по чьему-то чрезвычайно верному замечанию, он был всегда совершенно «не онтологичен». В нем всегда не хватало какой-то духовной почвенности, какого-то фундамента. Формально одаренный, талантливый, он никогда не был особенно «умен» в углубленном смысле этого понятия».

Данное пространное цитирование писем и дневников Н. В. Устрялова важно для сравнения его оценок с оценками позиций «Смены вех» и газеты «Накануне».

При этом заметно перемещение центра в сменовеховском общественно-политическом течении. На причины подобного перемещения обратили внимание авторы и составители сборника документов и материалов «Русский Берлин» Л. Флейшман, Р. Хьюз, О. Раевская-Хьюз во введении к книге: «Существенное отличие «русского Берлина» от, скажем, «русского Парижа», «русской Праги», «русского Харбина» и других литературных страниц межвоенной эмиграции состоит как раз в беспрецедентной интенсивности «диалога» метрополии и эмиграции внутри данного острова русской культуры. «Диалог» этот выразился в различных формах неожиданного симбиоза противостоящих друг другу литературных и общественных сил, в лихорадочной их перегруппировке, калейдоскопической пестроте культурных антреприз, но более всего – в характере деятельности причастных к «берлинскому периоду – литераторов»[281]. Данный диалог метрополии и эмиграции сказывался и на культурных, и на общественно-политических процессах. Эта особая историческая ситуация влияла и на судьбу сменовеховства.

В 1920-е годы диалог был особенно заметным и поэтому казался блюстителям идеологической чистоты в Совдепии и в белоэмиграции чрезвычайно опасным явлением. Так, в журнале «Большевик» за 1924 г. читаем: «Заграничная контрреволюция в настоящее время усиленно ищет себе союзников на легальной советской арене, перетасовывая и подновляя для этой цели свои практические лозунги и теоретические платформы. Социальное назначение вдохновителей «России» в том и заключается, что они играют роль как бы «русских агентов» этой обновляющейся эмиграции»[282]. Такая оценка сменовеховского журнала «Россия», издаваемого под редакцией И. Г. Лежнева в Петрограде, во многом наглядно показывает сложность выпуска данного издания в условиях идеологический диктатуры большевиков в «вольные» 1920-е годы. Российские сменовеховцы были вынуждены отмежевываться от своих эмигрантских идеологических корней, постоянно повторяли, как заклинания, слова о независимости и политической самостоятельности. Наверное, именно это обстоятельство вводит в заблуждение и некоторых современных исследователей. Так, современный историк журналистики О. П. Федорова считает, что авторы журнала «Россия» «не хотели считать себя единомышленниками бывших активных антисоветчиков и эмигрантов, хотя их идейные позиции были близки заграничным идеологам сменовеховства»[283]. Однако уже приведенные и многие другие документы говорят именно о том, что редакция «России» считала себя единомышленниками с эмигрантскими сменовеховцами. И. Г. Лежнев в письме Е. Д. Зозуле из Петрограда 13 февраля 1922 г. сообщал о начале выхода журнала: «Выход в свет журнала «по независящим причинам» несколько затянулся, но теперь уже почти все рукописи собраны (получены даже статьи из Парижа от «Смена вех»)… Все написали лучшее, что могли. Получилось, кажется, очень интересно»[284].

И. Г. Лежнев позже признавался, что «журнал сперва обещал сформировать новую идеологию, а затем пытался выполнить это обещание. Уже в передовой № 1 «Новая Россия» в марте 1922 года сообщалось о том, что старая идеология сгорела в огне революции и нужно создавать новую»[285]. В берлинской газете «Накануне» эта мысль питерских сменовеховцев была поддержана: «Старая идеология сгорела в огне революции, испепелилась, рассыпалась прахом. Нужна новая идеология, творческий синтез старого с новым. Все оказались виновными, и все обанкротились. Эти простые и веские слова имеют особую поучительность для нас, оторванных от родины эмигрантов. Мы все привыкли к формуле они виноваты. Но вот приходит книга журнала из России, и первое, на чем останавливается внимательная мысль, – это отсутствие деления на «мы» и «они». Все равно виноваты, все одинаково обанкротились, – сурово напоминают нам оттуда. И тем напряженнее следишь за мыслью и выводами «Новой России»[286].

Сам И. Г. Лежнев подчеркивал особую направленность в позиции редактируемого им журнала: «Объединившиеся здесь публицисты и писатели стояли на позиции сотрудничества с советской властью в деле хозяйственного и культурного подъема страны после разрухи войн – империалистической и гражданской… Для большей эффективности журнал выдвинул лозунг о самостоятельной роли интеллигенции в государственных делах…»[287] К осени 1923 г. было намечено начать печатать данный журнал в Берлине, имея редакцию по-прежнему в России, с тем чтобы некоторая часть тиража оставалась в российском зарубежье, а остальной тираж ввозился бы в СССР. План этот осуществить не удалось, по сведениям И. Г. Лежнева, лишь ввиду развившейся к осени 1923 г. в Германии инфляции[288].

Но наверное, были не только экономические причины прекращения сменовеховской издательской деятельности и в СССР, и в рассеянии. В первую очередь необходимо назвать отказ большевистского руководства от провозглашенных идей, целей и задач так и не осуществленной «новой экономической политики». Свертывание «нэповских» лозунгов по мере утверждения административно-бюрократической системы делало совершенно ненужными «диктатуре пролетариата» идеи «Смены вех».

Сменовеховство: взгляд из ВКП(б)

Практически с самого начала существования «Смены вех» как общественно-политического течения оно находилось под пристальным вниманием высшего большевистского руководства и рассматривалось чрезмерно утилитарно. Например, сменовеховцев (нововеховцев) активно использовали на международной арене. Хорошо известен факт, что по рекомендации В. И. Ленина профессор международного права Ю. В. Ключников был приглашен в качестве эксперта советской делегации на Генуэзскую конференцию 1922 г.[289]. Обнаруженные недавно в архиве документы свидетельствуют о том, что планы использования сменовеховцев в своих интересах были у большевистских руководителей уже накануне Вашингтонской конференции 1921–1922 гг.: