Между белыми и красными. Русская интеллигенция 1920-1930 годов в поисках Третьего Пути - Андрей Квакин

Но, конечно, весь этот процесс отнюдь не означает каких-либо «соглашений» и «коалиций» большевиков с нами – тут опять-таки я всецело разделяю Вашу точку зрения. Именно поэтому, как политик, я пальцем не пошевельнул для конкретного политического контакта с коммунистами в смысле «договаривающейся стороны». Конечно, конкретно политически «мы», как Вы пишете, «величина исключительно умозрительная, а не реальная». Так нам и следует держаться, не «рыпаясь», подобно Юрию Вениаминовичу[Ключникову], в гущу политической большой игры. Пока нам доступны лишь амплуа публицистов и спецов. Это «пока» может длиться до нашей смерти – что ж тут поделаешь? Ошибку несвоевременного рождения бесплодной суетней не поправишь…

Еще два слова о Вашей любимой мысли насчет «нового человеческого материала». И в связи с ним – проблема «Новой России».

Всею душой готов признать «всю глубину происшедшего разрыва между старым и новым». Готов даже энное количество раз, как молитву, повторять два слова «Новая Россия». Но ведь этого мало: нужно отчетливо осознать состав этого нового. Ни в одной статье, ни у Вас, ни у других коллег я серьезных следов этой работы не нашел. Поскольку и встречаю Ваш «новый человеческий материал» здесь в Харбине (теперь он из России густо пошел) – миссия Карахана, люди из Внешторга, господчики вроде Виленского из «Известий» и проч. – в восторг от оного «материала» не только не прихожу, но впору кричать караул. Значит, не этот. Так что же? Опять и опять – «крепкий мужичок», деловик из рабочих, воскресший «третий элемент», кооператор и т. д. Так это же – элементы «болота», плод «обмирщения» революции, могильщики, а не носители ее зенитного энтузиазма. И не увлекайтесь слишком их исключительной новизной: они зрели в лоне «старого режима», его последнего десятилетия. Они были бы победителями и без революции. Конечно, новое поколение ново. Но ведь всякие «дети» отличаются от «отцов». В наши годы это отличие естественно резче, нежели обычно. Но воспевать ему слишком уж неумеренные серенады вряд ли целесообразно. Особенно нам, «стоящим посередине»: мы не вполне «отцы», но ведь все же и не «дети». Все-таки мы «старые интеллигенты», пусть и «провозвестники» нового поколения (кризис старой интеллигенции в «Вехах»). Но «лезть в дети» нам не подобает: снова и снова – «познай самого себя»… И мы должны воспитывать в детях не бесшабашный психологический футуризм, а, наоборот, чувство известной преемственности, сознание связи с прошлым: мы в лоне старого режима выносили любовь к той «Новой России» крепкого хозяйственного и национального сознания, которая, как утенок из-под курицы, вылупливается из-под интернационалистской и коммунистической революции…

Ну, довольно… Сегодня я нарочно подчеркиваю наши разногласия и выдвигаю возражения, чтобы их преодолеть и лучше договориться. Я чувствую, что это возможно. Спасибо за Ваши письма, они дают массу пищи для дум.

P. S. Сейчас прочел в «Накануне» Вашу статью «Новый лозунг». Конечно, основного противоречия революции и болота Вам преодолеть не удалось, и «Интернационал» в устах канарейки, несомненно, весьма иронически. Раз еще идет «последний, решительный бой», то «быт» – враг: он – конец боевого порыва и пафоса. Если до победы мировой революции канарейки засвистят «Интернационал», значит, дело Интернационала проиграно»[267].

Таков был взгляд на сменовеховство самих участников этого общественно-политического течения.

Сменовеховство извне

Значительный интерес для выяснения взаимоотношений Н. В. Устрялова с редколлегией газеты «Накануне» представляет его переписка с близким ему по взглядам Н. А. Ухтомским, выехавшим из Харбина в Берлин. Письмо Н. А. Ухтомского из Берлина от 15 июня 1923 г. раскрывает для Н. В. Устрялова противоречия в редакции «Накануне»:

«Дорогой Николай Васильевич!

Я был несказанно счастлив, получив Ваше письмо, и можете не сомневаться, что, как никто, ценю Ваше ко мне доброе отношение. Вполне с Вами согласен, что в Берлине Вам пришлось бы много труднее, чем в Харбине. Подозреваю даже, что Ваше присутствие здесь привело бы к расколу «сменовеховства», которое здесь невероятно опоганилось. «Дюшеновщина заела», сказал бы, так как в личности нагло-циничного Дюшена как бы персонифицируются все отрицательные стороны так прекрасно начатого Вами движения. «Канунники» так низко пали, что даже в советском посольстве мне откровенно посоветовали не «связываться» с ними и в «Накануне» не работать. Особенно смешны бывают канунники, когда «предостерегают» коммунистов от опасности нэпа. «Я, как старый синдикалист» и т. д. возражал Кирдецов Бухарину, вызвав у того лишь презрительную улыбку и снисходительный эпитет «кузена». Но особенно всем здесь, повторяю, ненавистен Дюшен, щеголяющий вновь заведенными золотыми часами, ухитряющийся совмещать демагогические выпады по одним вопросам и трогательное смирение по другим. Он состоит на службе и получает большие деньги в американской организации «YMCA»[268] и настаивал на изгнании Василевского (Не-Буквы) из газеты за его полемическую и вполне уместную статью (в связи с сожжением «Леона Дрея» Юшкевича американцами, Василевский их обстрелял и чуть не поплатился). Поверьте, что я не слишком строг к «Накануне». Мою позицию разделяли бы и Вы. Разделяют ее и лучшие из канунников. Группа Чахотина предрешила свой выход из редакции. Одно время назрело целое coup d'etate[269] при ближайшем участии и Бобрищева-Пушкина; он, кстати, осел в Берлине; я ему нашел комнату в соседстве со мной. Он очень часто ко мне забегает; несмотря на многие отрицательные качества, он мне нравится какой-то своей особенной беспомощностью. Бедняга сильно опустился и заслуживает к себе известного внимания. Coup d'etate лишь с огромным трудом удалось предотвратить, тем более что коммунисты делят свое расположение (а вернее, нерасположение) к канунникам поровну. Катастрофе «дюшеновцев» они бы даже, пожалуй, поаплодировали бы. Меня усиленно через Бобрищева, Миркина (ставшего первым человеком в «Накануне») и Василевского втягивали в переворот, но я уклонился. Меня гораздо больше и посейчас интересует возможность развалить «Руль», который жил только немецким издательством «Ульштейн». Мне удалось нащупать деловые немецкие круги, возмущенные этой комбинацией и обещавшие всячески содействовать расторжению неестественного союза антантофильского, нерусского «Руля» со все больше русифицируемой Германией. Вопрос только в том, что нужно подобрать вескую группу, с добрыми именами. Много раз я подумал о Вас и даже заготовил мысль, что в первом же № той новой газеты, которая могла бы выйти и до Вашего приезда, стоял бы аншлаг о Вашем предстоящем приезде и возглавлении редакции. Элементы для подобной группы здесь имеются вроде милейшей княжны Кропоткиной (дочери анархиста), Евгения Лундберга, Сергея Рафаловича, Алексея Дроздова, может быть, Станкевича и Пешехонова, который меня глубоко растрогал своей последней книжкой «Почему я не эмигрировал?». Обязательно ее раздобудьте. Верьте мне, что нюх меня не обманывает, и для новой газеты, которая скоро бы вытеснила все прочие, есть место. Я это чувствую всем своим существом. К сожалению, я в тисках проклятого противоречия, парализующего мою энергию. Ведь я приехал учиться; так пусть же Германия и Россия повременят и останутся пока без органа русско-германского сближения, реального и столь злободневного (!! – У.)[270].

В силу некоторых (поверьте, веских) соображений, я занял в Берлине не совсем договоренную позицию, хотя и счел нужным на одном из кусковских диспутов объявить себя сторонником новой России. Я произнес (в присутствии Кирдецова и КО) речь, в которой прославил благородные источники «сменовеховства» («тоска по родине») и неверный уклон, который оно в Берлине приняло, увлекшись прислужничеством. Как же быть? Нужно или очищать движение это, или начать сначала, но с большим тактом и осмотрительностью. В качестве примера достойного подражания подробно остановился на дальневосточном сменовеховстве; в заключении я предложил высланным из России, морально-полноценным эмигрантским группам, и в частности Кусковой – Прокоповичу, влиться в сменовеховство и тем поднять его моральную температуру. Всю искусственность этого построения я прекрасно видел, но хотел все же найти такую формулу, которая делала бы меня открытым сторонником Москвы. Кстати, от заместителя Нансена, Эд. Фрика, только что вернувшегося из Москвы, узнал, что моими докладными записками о КВЖД очень заинтересовался Карахан и решил меня вызвать в Москву. Я принципиально обещал Фрику при получении приглашения незамедлительно выехать туда.