От Белого моря до Черного - Алексей Стражевский

Несколько коров расхаживают по двору, но основная масса уже в хлеву, у заветной двери, ведущей на доильную площадку.

— Видите, в очереди стоят, — смеясь говорит Люба.

Нам показалось, что она шутит. Но, приглядевшись, мы заметили, что коровы действительно выстроились одна за другой.

— Заметьте, никогда не нарушают порядка, как встали так и идут друг за дружкой, — продолжает Люба. — Не то что некоторые москвичи у автобуса, — добавляет она. — Первыми занимают очередь всегда одни и те же — мой «актив»…

— Неужели вы их всех знаете?

— А как же.

— Все сто?

— Всех до единой. И характер каждой знаю, и сколько дает молока.

Она говорит это с гордостью и нежностью в голосе. Пока мы удивляемся, как это можно знать и любить не 10 или 15, а 100 коров, Люба проводит нас в пристройку, где помещается доильная площадка. В два ряда одна за другой размещены 6 кабин, каждая из них оборудована небольшой кормушкой, шлангом, подводящим теплую воду для того, чтобы обмывать вымя, и доильным аппаратом, от которого молоко по трубам направляется в коллектор. Между кабинами посередине проходит траншея такой глубины, чтобы доярке было удобно работать, не нагибаясь. У каждой пары кормушек стоит ящик с кормом и совок.

— Это концентрат, который коровы очень любят, — поясняет Люба Сысоева. — Они знают, что во время дойки получат лакомство, потому и стоят в очереди…

Проверив исправность механизмов, шлангов и труб, она включает мотор вакуум-компрессора, от которого действуют доильные аппараты, и открывает дверь. Энергично, расторопно входят коровы из «актива». Вертушка у входа предотвращает толкотню и направляет входящих то к одному, то другому ряду кабин. Люба ловко моет вымя, надевает стаканы на соски, и в стеклянной трубке шланга показывается белая струйка молока.

Ни спешки, ни суеты в движениях доярки. Она успевает и подсыпать концентрата тем коровам, которые подолгу доятся — дают много молока, и поговорить со своими любимицами: «Ракета, Ракета, ах ты баловница, и куда ты все торопишься… Иди, иди, Принцесса, ничего больше не получишь, лентяйка, сеанс окончен, приходи вечером…» Самое трудное — добиться того, чтобы все коровы без промедления уходили, отдоившись.

Скоро эта доильная площадка будет заменена новой, более совершенной, на 10 коров с автоматическими дозирующими кормушками, и Люба берется доить тогда уже не 100, а 150 коров.

— Не надорветесь, Люба? Силенок-то хватит?

— Справлюсь!

— А институт?

— Само собой.

Мы пожелали успехов Любе Сысоевой и простились. Вечером мы еще раз встретились с ней в клубе. Только что закончилось колхозное собрание, молодежь готовилась к танцам. Люба стояла со своими подругами, возле них толпились парни из тракторной бригады. Шутки, смех, беззаботное веселье. Но вот Люба смотрит на часы и говорит спокойно: «Ну я пошла». Ей вслед раздалось «да постой», «да побудь», «да не помрут твои буренки», «подумаешь, потерпят полчаса»… Она ушла без тени колебания или сожаления, и кто-то из парней, быть может, неспроста, бросил недобро, досадливо: «Как часовой механизм!» Люба не оглянулась, не замедлила шаг, только будто бы чуточку дрогнули плечи…

Метод беспривязного содержания скота в принципе не нов, он стихийно сложился в практике южных народов и был с большим или меньшим успехом применен в некоторых экономически развитых странах. В колхозе имени XX парт-съезда его творчески переосмыслили, усовершенствовали и достигли неслыханных результатов производительности труда животноводов. Однако этот передовой метод внедрялся не без трения.

Несмотря на то, что в мировой практике были уже доказательства эффективности этого метода, у него нашлось немало противников. Председателя колхоза не раз вызывали в разные инстанции, «прорабатывали» и вынуждали отступиться.

Но председатель, поддержанный колхозным коллективом, стоял на своем. Ученые мужи, возмущенные тем, что кто-то действует, не спросясь у них, подняли неблаговидную возню вокруг «сомнительного эксперимента». Однажды в колхоз приехал академик от сельскохозяйственных наук. Походил, посмотрел и остался недоволен.

— Послушайте, — сказал он председателю, — у вас сто коров пьют из одного корыта. Это же антисанитария!

— Скажу вам больше, — ответил председатель. — Они у нас не моют руки перед едой.

— Что-с?! — сказал академик…

Повернулся и уехал.

Он десятилетия своей научной деятельности посвятил проблемам улучшения бытового обслуживания коров, и ни разу не подумал об облегчении труда людей, которые за ними ухаживают.

Крепость на Оке

Москва осталась позади — держим путь в Коломну. По Рязанскому шоссе движение очень интенсивное, некогда смотреть по сторонам. Впрочем, этот подмосковный ландшафт нам знаком: сначала сплошные поселения городского или пригородного типа, перемежающиеся с уцелевшими кое-где деревнями, потом поля с перелесками, невысокие покатые холмы…

Возле Бронниц дорога на протяжении нескольких километров идет долиной Москвы-реки и по ее правому коренному берегу. Долина очень широка, левобережные леса виднеются вдали синим облаком, которое сливается с матовым небосклоном.

Но вот и Коломна. В городскую черту включены теперь сросшиеся с городом окрестные села. Долго едем по магистральной улице, пока наконец добираемся до моста через Коломенку и видим слева за рекой массивную тридцатиметровую Коломенскую башню. Издалека она кажется круглой, а в действительности многогранна. К ней примыкает остаток древней кремлевской стены. Это одна из четырех уцелевших башен (некогда их было 16) Коломенского каменного кремля, сооруженного в 1525—1531 годах.

Сворачиваем с главной улицы влево, проезжаем под башней и замшелой крепостной стеной, сложенной из «белокаменных» (известняковых) плит, и вскоре узкий проезд выводит нас к небольшой площади, на которой привлекают внимание скромные ворота. За ними чудесная лужайка на высоком обрывистом берегу речной долины. Это излюбленное место гуляний коломенцев, сквер «Блюдечко», откуда видно место впадения Коломенки в Москву-реку. Здесь были найдены остатки славянского городища VII—X веков, от которого и пошло начало города Коломны.

Неподалеку возвышается колокольня старинной архитектуры. Это Успенский собор, воздвигнутый в 1379—1382 годах по повелению Дмитрия Донского, но затем подвергшийся разрушению и вновь выстроенный в 1672—1682 годах. Мы спешим туда, чтобы взобраться на колокольню и с ее высоты лучше рассмотреть место слияния Коломенки с Москвой-рекой. Оказывается, в соборе ведутся реставрационные работы — он ценен как историко-архитектурный памятник. Доступ в здание закрыт, на двери висит массивный замок, но нам удается получить разрешение, и мы по витой каменной лестнице в кромешной тьме карабкаемся наверх.

И вот награда за труды — мы на открытой площадке колокольни, в нашем распоряжении этот великолепный наблюдательный пункт, доступный нам одним. Однако позвольте — что это там за шум? Над нами есть еще верхняя площадка, и оттуда доносятся голоса — но какие! Тоненькие, звонкие, ребячьи!

Черт возьми, это плохие игрушки! Ветхое временное перекрытие, кое-как сварганенное реставраторами, еле дышит, для сообщения с верхней площадкой служит примитивная стремянка, неустойчиво прислоненная к наружной стене. Надо бы прикрикнуть сейчас построже на этих коломенских сорванцов, но как бы они с испугу не заспешили наутек, не утратили бы осторожность…

— Эй вы там, — говорю я не особенно громко и как можно менее грозно, — ну-ка, давайте-ка сюда.

На стремянке появляется резиновая тапочка неопределенного цвета, потом длинная нога в черной сатиновой штанине с резинкой у щиколотки, затем другая такая же нога, потом коричневая вельветовая курточка на молнии — все это, разумеется, до неузнаваемости вывоженное в известке и кирпиче. И наконец мы видим худое длинное лицо мальчишки лет тринадцати, увенчанное прыгающими кудрями. За ним спускается белобрысый толстенький мальчик, одетый в серую школьную форму. Последним, деловито сопя, показывается совсем еще карапуз, в черной косоворотке поверх серых, до бахромы оттоптанных штанов, из-под которых торчат добела сбитые носы кожаных ботинок.

— Вы что здесь делаете? — спрашиваю.

— Голубей гоняем, — охотно удовлетворяет нашу любознательность карапуз.

— Да как же вы сюда попадаете? Ведь нельзя же!

— А мы вот тут, — показывает малыш на остатки старых разобранных лесов у задней стены здания.

— Стой, стой! — кричу я, видя, что он направляется к нам напрямик через шаткое перекрытие…

— Да мы знаем, — успокоительно произносит он и проходит по одной дощечке.

— Мы уж тут все излазили, — добавляет школьник, повеселев.