Бег вслепую - Десмонд Бэгли

Я спросил:

— Двигатель сильно пострадал?

— Ты насквозь пробил аккумулятор, — сказал он. — И полностью вывел из строя систему охлаждения. Мы потеряли всю воду. Это, наверное, классное оружие.

— Точно, — согласился я. — Я надеюсь использовать его снова.

Он хмыкнул.

— Вряд ли тебе представится такая возможность. Тот маленький эпизод поставил меня в затруднительное положение. Чтобы из него выйти, мне пришлось говорить очень быстро. Пара любопытных исландцев задавали вопросы, на которые мне совсем не хотелось отвечать. Например, почему канатный транспортер оказался привязан и что случилось с джипом. И большой проблемой было заставить Юрия молчать.

— Это, вероятно, был самый неприятный момент, — предположил я.

— И теперь ты сделал то же самое, — сказал Кенникен. — На этот раз в общественном месте. Что там произошло на самом деле?

— Один из твоих мальчиков сварил себя на пару, — ответил я. — Он слишком близко подошел к фонтану.

— Теперь ты понимаешь, что я имел в виду, — посетовал Кенникен. — Некомпетентность — это норма для большинства из них. Казалось бы, три к одному неплохое соотношение сил, не так ли? Но нет, они и тут споткнулись.

Соотношение на самом деле было три к двум, но что произошло с Джеком Кейзом? Он не пошевелил и пальцем, чтобы помочь. В моем мозгу ярко запечатлелась картина того, как он стоит и разговаривает со Слейдом, и, представив ее снова, я почувствовал, как во мне закипает ярость. Каждый раз получалось так, что те, кому я доверял, в итоге предавали меня, и эта мысль жгла меня изнутри, как кислота.

Бушнера-Грахама-Филипса я еще мог понять, он был членом Департамента, которого обманул Слейд. Но Кейз знал расклад — он был в курсе подозрений, имевшихся у меня против Слейда, — и он не сделал ничего для того, чтобы мне помочь, когда на меня налетели люди Кенникена. А десятью минутами позже он непринужденно болтал со Слейдом. Складывалось такое впечатление, что весь Департамент наводнен агентами оппозиции, а ведь за исключением Таггарта, Кейз был последним человеком, которого я мог заподозрить в измене. Я с горечью подумал, что даже Таггарт может находиться на содержании у Москвы — это позволило бы упаковать весь пучок в один аккуратный сверток.

Кенникен сказал:

— Я рад, что не позволил себе тебя недооценить. Я подумал, что если ты ускользнешь от этих идиотов, то мне придется надеяться только на себя самого, поэтому я и забрался в твою машину. Предусмотрительность всегда окупается, тебе не кажется?

Я спросил:

— Куда мы едем?

— Тебе нет необходимости знать детали, — ответил он. — Просто сконцентрируйся на вождении. И когда поедешь через Лаугарватн, будь очень осторожен, соблюдай все ограничения скорости и постарайся не привлекать к себе внимания. Никаких внезапных нажатий на клаксон, например. — Холодная сталь на секунду коснулась моего затылка. — Понимаешь?

— Понимаю.

Я почувствовал внезапное облегчение. Я думал, что, возможно, он знает, где я провел последние двадцать четыре часа, и что теперь мы едем к дому Гуннара. Это не сильно бы меня удивило; Кенникен, казалось, знал все остальное. Он поджидал меня в засаде у Гейзера, и ловушка была поставлена весьма аккуратно. При мысли о том, что Элин схватили, и представив себе, что могло случиться с Сигурлин, я почувствовал, как кровь стынет у меня в жилах.

Мы миновали Лаугарватн и направились дальше к Сингвеллиру по рейкьявикскому шоссе, но в восьми километрах от Сингвеллира Кенникен приказал мне свернуть влево, на дорогу, идущую вокруг озера Сингваллаватн, которую я хорошо знал. Я никак не мог понять, куда мы едем.

Но мое недоумение развеялось достаточно скоро, поскольку, повинуясь Кенникену, я снова свернул с дороги, и мы затряслись по наезженной колее в сторону озера и огней небольшого домика. Одним из символов материального благополучия в Рейкьявике являлось собственное летнее шале на берегах Сингваллаватна, еще более желанное из-за того, что закон запретил возводить новые строения и цены на них взлетели вверх. Собственное шале на берегах Сингваллаватна в Исландии равноценно картине Рембрандта на стене в гостиной.

Я подъехал к домику, и Кенникен сказал:

— Нажми на клаксон.

Я прогудел, и из дома кто-то вышел. Кенникен приставил пистолет к моей голове.

— Осторожно, Алан, — предупредил он. — Будь очень осторожен.

Он тоже соблюдал осторожность. Меня ввели внутрь, не предоставив ни малейшей возможности вырваться. Комната была обставлена в том стиле шведского модерна, который в Англии выглядит тускло и несколько фальшиво, но в скандинавском исполнении кажется естественным и производит хорошее впечатление. В камине горел огонь, что представляло из себя довольно необычное зрелище. В Исландии нет ни угля, ни деревьев, которые можно было бы использовать как дрова, поэтому открытое пламя являлось здесь большой редкостью; многие дома обогревались природными термальными водами, остальные имели центральное отопление на мазуте. В этом камине горели брикеты торфа, тлея ярко-красными углями, по которым пробегали маленькие язычки голубого пламени.

Кенникен дернул своим пистолетом.

— Садись у огня, Алан, обогрейся с дороги. Но сначала Ильич обыщет тебя.

Ильич был коренастым человеком с широким, плоским лицом. В разрезе его глаз было что-то азиатское, и я подумал, что, по крайней мере, один из его родителей появился на свет где-то за Уралом. Он тщательно меня обшарил, затем повернулся к Кенникену и покачал головой.

— Никакого оружия? — спросил Кенникен. — Он, наверное, слишком хитер для тебя. — Он мило улыбнулся Ильичу, а затем повернулся ко мне и сказал: — Помнишь, что я говорил, Алан? Меня окружают одни идиоты. Закатай свою левую штанину и покажи Ильичу свой симпатичный маленький ножичек.

Я повиновался, и Ильич с недоумением уставился на нож, в то время как Кенникен принялся его распекать. Русский язык гораздо богаче английского по части крепких выражений. Сген дабх был конфискован, и Кенникен жестом пригласил меня сесть, а Ильич, с красным лицом, занял место у меня за спиной.

Кенникен отложил в сторону свой пистолет.

— Что бы ты хотел выпить, Алан Стюарт?

— Скотч, если он у тебя есть.

— У нас он имеется. — Он открыл шкафчик рядам с камином и наполнил стакан. — Ты будешь пить его чистым или с водой? К сожалению, у нас нет содовой.

— С водой, — попросил я. — И разбавь посильнее.

Он улыбнулся.

— Ах да, тебе необходимо сохранять ясную голову, — произнес он язвительно. — Раздел четвертый, пункт тридцать пятый: когда представители оппозиции предлагают вам выпить, попросите что-нибудь послабее. — Он плеснул в стакан воды, а затем передал его мне. — Надеюсь, это тебя удовлетворит?

Я сделал осторожный глоток и кивнул. Если бы он разбавил еще сильнее, то эта жидкость не смогла бы просочиться сквозь мои губы. Он вернулся к шкафчику, налил себе полный стакан исландского бреннивина и наполовину осушил его одним глотком. Я с некоторой долей изумления смотрел на то, как он, не морщась, пьет чистый спирт. Кенникен быстро катился под гору, если теперь пьянствовал открыто. Я был удивлен, что Департамент до сих пор не поймал его на этом.

Я спросил:

— Ты не смог достать в Исландии кальвадос, Вацлав?

Он усмехнулся и приподнял стакан.

— Это моя первая выпивка за четыре года, Алан. У меня сегодня праздник. — Он сел в кресло напротив меня. — У меня есть причины для того, чтобы устроить себе праздник — не так часто в нашей профессии встречаются старые друзья. Департамент хорошо обращался с тобой?

Я сделал небольшой глоток разбавленного скотча и поставил стакан на столик рядом со своим креслом.

— Я не работаю в Департаменте уже четыре года.

Он приподнял брови.

— Я располагаю другой информацией.

— Может быть, — согласился я. — Но она ошибочна. Я ушел в отставку после того, как вернулся из Швеции.

— Я тоже ушел в отставку, — сказал Кенникен. — Данная операция первое мое задание за последние четыре года. Я должен поблагодарить тебя за это. Я должен поблагодарить тебя еще за многое. — Его голос был спокойным и ровным. — Я отошел от дел не по своей воле, Алан: меня послали перебирать бумажки в Ашхабад. Ты знаешь, где это?

— В Туркменистане.

— Верно. — Он ткнул себя в грудь. — Меня — Вацлава Викторовича Кенникена — послали прочесывать границу в поисках контрабандистов, переправляющих наркотики, и шуршать бумагами за столом.

— Так падают могущественные люди, — сказал я. — Так, значит, тебя откопали специально для этой операции. Ты, наверное, был очень доволен.

Он вытянул ноги.

— Ох, еще бы. Я испытал глубокое удовлетворение, когда узнал, что ты тоже находишься здесь. Ты ведь помнишь, когда-то я считал тебя своим другом. — Его голос стал немного громче. — Ты был мне близок, словно родной брат.