Арина - Клод Анэ

Они заснули в объятиях друг друга.

XXII

ХМУРОЕ ФЕВРАЛЬСКОЕ УТРО

На следующий день они проснулись поздно. Стояло хмурое февральское утро. Константин поднялся первым и был уже одет – пробило одиннадцать часов, – когда Арина решила покинуть постель.

Она сидела на стуле, повернувшись спиной к Константину, а он любовался одетой в ночную сорочку любовницей, ее нежным и хрупким силуэтом на фоне окна, откуда струился слабый свет сумрачного дня.

И вдруг, не глядя на любовника, казалось, целиком поглощенная изучением дырки, которую она обнаружила на чулке, Арина произнесла самым обыденным тоном, каким просила позвонить горничной:

– Не велика, очевидно, важность, что ты умнее, выше других. Ты действительно не догадался, что взял меня целомудренной и ни один мужчина до того не дотрагивался до меня?

Слова упали в могильную тишину комнаты. Константину почудилось, что сердце его перестало биться, что комната заполнилась невыносимым светом, выросла до огромных размеров… Ему казалось, что он теряет сознание. В ту самую секунду, когда Арина произнесла эти слова, он понял, что узнал наконец правду. Воспоминание о первой ночи пронзило его, как удар молнии; он услышал жалкий детский голосок: „Но я не сопротивляюсь", – вспомнил, как что-то ему препятствовало; увидел капельки крови на простыне. Они были похожи на маленький букетик красных ягод… Но эти вещественные доказательства и не были нужны. Высшая истина водворилась в нем и прогнала всякое сомнение, как рассвет вытесняет ночные тени.

Потрясение было столь велико, что Константин едва не потерял сознание. Он был не в состоянии ни говорить, ни смотреть на Арину. Как вынести огонь ее глаз? Слушать ее было для него превыше всяких сил. Он нуждался в одиночестве, воздухе, ему требовалось пройтись, чтобы успокоиться. Собрав в кулак волю, он выпрямился, с трудом сделал несколько шагов, пересек комнату и вышел за дверь…

XXIII

В ГОРЯЧЕЧНОМ БРЕДУ

Долго и бесцельно бродил он по городу, не думая ни о чем. Сунув руки в карманы шубы, медленно шел, обращая внимание на тысячи уличных сценок. На Садовой несколько минут смотрел, как упавшая на скользком снегу ломовая лошадь бесшумно пыталась встать на ноги.

Морозный ветер обжигал лицо Константина, но он двинулся дальше.

Иногда перед ним возникало видение: Арина, тоненькая и едва одетая на фоне окна. Машинально он повторял произнесенные ее безжизненным голосом слова. Теперь, как и раньше, он не сомневался в их правдивости. Невозможно отрицать очевидность. А эта правда действовала на него как „Неопалимая купина", в которой Бог открывался Моисею: она ослепляла его и жгла, он не мог вынести ни ее сияния, ни ее зноя. Он закрывал глаза и бежал ошеломленный, как настигнутая солнцем ночная птица.

Константин попал в Кремль, вошел в Успенский собор, с удовольствием стал рассматривать иконы. На одной из них – выполненной в византийском стиле иконе Божьей Матери он узнал черные изогнутые брови Арины. Ее образ не покидал его и здесь. Запах ладана плыл между покрытыми росписью стенами храма. Он задыхался.

На высоком берегу Москвы-реки, у памятника Александру II, он вдруг начал быстро и горячо говорить сам с собой.

– Теперь я вижу тебя насквозь, бедная, маленькая властолюбивая девчонка! – бормотал он с отчаянной радостью. – Сейчас я понимаю, какая жажда господства вела тебя из классных комнат гимназии в номера гостиницы „Лондонская" и в пригородный дом. Твой взгляд, силу которого я знаю, заставлял отступать желание мужчин. Но каким чудом ты владела собой и глушила свою жажду по ласке до тех пор, пока не удовлетворила ее в моих объятиях? Ты ведь жила в пылкой атмосфере южного города. Вокруг тебя возникало и распадалось столько связей! Тетка Варвара прожужжала тебе уши о своем великолепном любовнике! А ты осталась чистой, маленькой Ариной, чтобы принадлежать мне. Непомерная гордыня спасла тебя и сохранила для моих поцелуев!.. И вот приходит день, когда мы сталкиваемся лицом к лицу!

Стая ворон, с криком пролетавшая над головой, отвлекла его внимание, и он потерял мысль, следя за их маневрами почти на уровне городских крыш. Они собрались, развернулись и исчезли за коньками особняков и куполами церквей. Константин возобновил свой одинокий монолог.

– В ту минуту, когда она встретила меня, она сразу же почувствовала, что побеждена. Земля, по которой она шествовала победительницей, дрожит у нее под ногами. Эта гордая и высокомерная девушка понимает, что готова упасть в объятия мужчины, который не знает, что она собой представляет, берет ее для забавы, цинично испрашивает у нее несколько часов ее жизни, чтобы с приятностью провести свое вынужденное пребывание в Москве…

Ах, ведь я не оставил ни малейшего места иллюзии! Я говорил без обиняков и лицемерия. Нет ничего циничнее той сделки, которую я ей предложил… И однако она не думает сопротивляться. Она встретила свою судьбу. Но как она презирает себя в эту минуту, как борется с собой!.. Она побеждена, она сдается… В тот решающий миг она вдруг понимает, что у нее еще есть выбор – пасть либо в моих глазах, либо в своих. И, не колеблясь, выбирает самый тяжелый путь, но благодаря этому может жить, не теряя самоуважения. И вот заезжему молодцу достается девица легкого поведения, которая переходит от мужчины к мужчине в поисках собственного удовольствия.

Она соглашается, чтобы я относился к ней как к „приходящей женщине", пользующейся сегодняшним моим гостеприимством и готовой завтра отправиться восвояси… Да, но именно такой ценой она спасает себя. Она сохраняет в себе укромный уголок, где остается сама собой… Какое значение имеет все остальное – ее любовник и то, что он думает о ней? Она решается на ложь, и, что удивительно: приняв вызов, она с первого же момента ухитряется обманывать меня так искусно, что самые очевидные факты не способны открыть мне глаза. Силой своего гения она вселяет в меня уверенность, которую ничто не может подорвать… И все же бедняжка в какую-то секунду чуть не выдает себя. Она не может совладать с голосом в момент, когда я пытаю ее, стараюсь ею овладеть. Она бормочет как маленькая испуганная девочка, какой и была в тот момент: „Но я не сопротивляюсь!" А я и не подозреваю о страшной драме, которая разыгрывается у меня на глазах. Я был глух и слеп. Только теперь я все знаю, только теперь я слышу твой зов, Арина!..

Константин рассуждал вслух, жестикулируя, под порывами ледяного ветра у подножия памятника. Редкие прохожие останавливались, смотрели на него, потом продолжали свой путь. Он вдруг успокоился и посмотрел на часы. Его ожидали в конторе. „Подождут!" – подумал он и снова зашагал.