Побег из Вечности - Саша Южный

Преступление действительно было что надо: какой-то русский псих, иначе не назвать, за один час умудрился раскроить бутылкой голову бармену, изнасиловать несовершеннолетнюю, сбить на угнанной машине двух пешеходов, оба потом умерли в больнице, и застрелить полицейского, который пытался его задержать. Мы с Железо тоже были не ангелы, но этот парень совсем не имел тормозов. Рекордсмен! Он переплюнул даже нас. За час совершил четыре тяжелых преступления. От чего так понесло этого подонка? От скуки? Сытости? Героина? Мне было не понять. И где он теперь? Последний вопрос, напрашивающийся сам собой, я проигнорировал, как выяснилось впоследствии, зря. Но в данный момент мне было не до этого – уж больно увесистым оказался пакет моих преступлений, и от этого возникло сомнение иного рода – как при таком положении дел меня смогут вытащить обратно на свободу? Я спросил об этом у адвоката.

– Не беспокойся, – сказал он. – В этом деле полно следственных ошибок. Когда понадобится, они всплывут. Кроме того, мы предоставим следствию настоящего преступника. В судебной практике довольно часто встречаются факты, когда наказание несут невинные люди. А потом их оправдывают. Главное, все отрицай. Чтобы потом тебя не спросили, почему ты признал вину. А посадят тебя и без признания.

Судебный процесс проходил в Лионе, по месту совершения преступления. Он был недолгим. Какой-нибудь час. Я отвечал на вопросы через переводчика. Судьба развлекалась. Я был преступником у себя на родине, а судили меня во Франции, за чужие грехи. Потом мне сказали, чтобы я встал. Судья долго читал какую-то бумагу, а когда закончил, адвокат мигнул в мою сторону желтым, как у Багдадского вора, глазом и произнес:

– Поздравляю. Пожизненное.

Еще бы руку мне пожал! Больше я его не видел. Прежде чем два полицейских вывели меня в служебное помещение, я окинул взглядом зал. Сквозь его большие окна падали внутрь солнечные лучи прямо на стол судье, который не ушел из зала, а о чем-то беседовал с прокурором. Я понимал, что, несмотря на весь этот спектакль, выйду из тюрьмы через год. Но все равно на короткий миг во мне колыхнулось чувство, похожее на панику, и мне захотелось произнести: «Мама!» Можно себе представить, что испытывает человек, которого на самом деле, без дураков, только что приговорили к пожизненному заключению!

Через неделю меня отправили под Бельвиль, небольшой городок на востоке Франции. Я должен был отбывать срок в местной тюрьме.

Автобус, не спеша, полз по холмам. Я смотрел через зарешеченные окна на незнакомый пейзаж. Слева тянулась железная дорога, справа временами мелькала стальная лента реки, а за ней какие-то постройки. Нас было шестеро в автобусе. Осужденный на пожизненное заключение только я один. Через некоторое время слева проплыл какой-то городишко, видимо, это был Бельвиль. Автобус свернул к реке.

Тюрьма оказалась старой, переделанной из бывшей крепости, она стояла едва не на самом берегу реки. Во дворе меня сразу же отделили от остальных и под любопытными взглядами повели в левое крыло.

Через час, помытый, обритый наголо и одетый в синюю хлопчатобумажную робу, я стоял перед полным господином в темно-синем элегантном костюме. Господин сосал пустую трубку и сверлил меня круглыми навыкате глазами, словно пытаясь определить, что я за фрукт. Потом он посмотрел на русско-французский словарь, единственную вещь, которую я привез с собой, и усмехнулся.

– Это все, что тебе надо в новой жизни? – спросил он на английском.

– Да!

Господин покачал головой:

– Иные приезжают с большими чемоданами, надеясь устроиться с комфортом. Они полагают, что там, куда они отправятся, барахло, так необходимое им в прошлой жизни, может оказаться полезным. Глупцы, они отправляются в Вечность. А это такая вещь, которая в конце концов забирает тебя всего без остатка.

– Откуда вам это известно? – спросил я.

– Я заведую этой тюрьмой двадцать пять лет. Счастливого пути, арестант!

Потом меня отвели в камеру, которая находилась в башне. Надзиратель произнес несколько длинных фраз на французском и запер за мной дверь. Некоторое время я стоял, рассматривая тесное помещение: кровать, стол, стул, полка, открытый санузел с душем и умывальник, – потом подошел к окну. Из узкого окна, если задрать голову, был виден кусок неба и фрагмент стены со старой разрушающейся кладкой и еще кусок мощенного булыжником плаца, это если прижаться лицом к решетке и сильно скосить глаза влево. Осмотрев все это, я усмехнулся.

– Вечность! Какое громкое и не соответствующее действительности слово. Какая к черту Вечность! Тараканий угол.

И только много позже мне пришлось убедиться, что начальник тюрьмы упомянул о Вечности не ради красивого словца. Это действительно была Вечность, но совсем другая. Она простиралась по обратную сторону пространства и уходила в бесконечность того, чего мы не замечаем в повседневной жизни: запахи, звуки, шорохи, оттенки неба, заката и ночи, мельчайшие контуры кладки и изящные линии случайно занесенного ветром в окно пожелтевшего листа. Все вышеперечисленное, в свою очередь, делилось на более мелкие детали, а затем на еще более мелкие. И так до бесконечности. Это всего лишь вопрос времени, которое ты уделяешь незначительному.

Я долго стоял у окна, потом присел на кровать. «Хорошо, что лето, – мелькнуло в голове. – Значит, выйду тоже летом». Какой станет моя жизнь после освобождения, я пока не задумывался. Впереди было много времени для этого.

Потянулись дни до удивления похожие один на другой. Не прошло и полгода, как я начал открывать для себя бесконечность мелочей и мог в точности определить время по звукам. В четыре двадцать утра из Дижона в Марсель проходил автобус. Дорога находилась далеко от тюрьмы, но в такое время звук разносится на большое расстояние. И мне отлично было слышно мягкое урчание мотора. А в пять тридцать на юг из Парижа стремился поезд. Его приближение было слышно уже издалека. Я развлекался тем, что представлял себе лица пассажиров, как они одеты и зачем едут к морю. Еще я думал о том, что, когда выйду, обязательно съежу на Лазурное побережье. К концу года я уже мог определять время по оттенкам светлеющего неба.

Двадцатого августа исполнился ровно год моего пребывания в тюрьме. Я весь день ждал, когда откроется дверь, и надзиратель Фарш скажет: «Собирай вещи и на выход». Но он молча принес завтрак, а потом обед и ужин. Та же история повторилась и на второй день, и на третий. Я убеждал себя, что задержка, очевидно, произошла по причине сложности дела – оправдать человека и освободить его из тюрьмы не так просто. Гораздо легче засадить его туда. Так прошла неделя, затем вторая, потом месяц. Через полгода я перестал с ожиданием смотреть в непроницаемые физиономии надзирателей.

Сны были мутными и вязкими и не приносили облегчения. Лишь иногда снилось море. Прозрачная голубая вода, такая, какой она была на Сардинии, где мы отдыхали с Железо. В Москве уже во всю мело, а там благоухал рай. Этот мир поймал меня. И мое лицо не будет иметь той ироничной улыбки, с какой взирает на него Саня через фотографию на своем обелиске. На моей могильной плите будет фото старого глупого болвана с обвисшими щеками и потухшим взглядом. Если вообще оно будет.

Шел третий год моего пребывания в Вечности. Я уже понимал, что останусь здесь навсегда, что никто не собирается вытаскивать меня отсюда. Наверняка там, в Москве, на мне поставили крест, едва я попал в это место. Так было задумано с самого начала. В этом я уже не сомневался. И теперь мне отчетливо были видны сомнительные моменты, от которых я отмахнулся, когда мне предложили год заключения. Например, что вместо тюрьмы меня с таким же успехом могли продержать тот же год в подвале какой-нибудь подмосковной дачи. Это менее хлопотно, чем фальсификация, которую они совершили – подменив мной настоящего преступника. Подобные вещи стоят денег. И где этот тип теперь? Сомнительно, что такому подонку позволили безнаказанно гулять на свободе. Значит, опять расходы.

Я бросил взгляд в окно. Пять утра. Мне не нужно было часов, чтобы определить это. Хватало одного внимательного взгляда на небо. Сейчас в его сероватый оттенок закрался робкий голубой цвет. В половине шестого он станет преобладать, а в шесть утра серого не останется вообще. Только голубой. И тюрьма начнет просыпаться. Тогда определять время можно будет по звукам: сначала в глубине тюрьмы едва слышно прозвучит мелодия, играя кому-то подъем, – единственная, которую мне удавалось слышать за два последних года. Она была красивой. Ее звучание каждый раз порождало во мне смутные образы. Приходилось напрягать слух, чтобы отчетливо слышать ее. Иногда мелодия прерывалась рано. Иногда, когда человек спал особенно крепко, она звучала долго. И тогда я буквально впитывал ее. В воскресенье она не звучала вообще. Потом слышался какой-то дробный стук – я не знал, что это такое, и представлял его в виде рассыпающегося по железному листу гороха. Затем где-то справа и внизу скрипела дверь и слышались шаги. Едва они затихали, как до моих ушей доносился долгий шелестящий звук. Для меня он тоже был загадкой.