Рассказы - Нэнси Коллинз

время налета, но орангутану не так повезло, и он лежал, издавая стоны и сжимая руками торчавшее из бока копье. Шака зарычал и кивнул. Другой бабуин испустил пронзительный крик, от которого кровь сворачивалась в жилах, и размахнулся палкой с привязанным к ее концу большим камнем. Овидий в ужасе взвизгнул и поднял окровавленную руку в тщетной попытке защититься от удара. Закусив губу, бабуин-воин обрушил дубинку на череп раненой обезьяны, раскроив его, словно спелую дыню.

По сигналу Шаки остальные воины принялись обыскивать лагерь, дружно ухая и крича. Корнелиусу оставалось беспомощно наблюдать за тем, как разлетаются на клочки дневники Корнелиуса, как летят во все стороны медицинские принадлежности и как с треском, словно яичная скорлупа, разламываются ящики с научным оборудованием доктора Аттикуса.

— Беги в лес, пока они не увидели тебя, — прошептал Баако.

Но не успел Корнелиус двинуться с места, как Шака обернулся и проревел:

— Баако! А ну приведи сюда эту обезьяну!

Молодой бабуин вздрогнул и опустил глаза, поглядывая на Корнелиуса.

— Нет, Шака! — сказал он, с вызовом потрясая головой. — Эта обезьяна не опасна для племени!

Верхняя губа Шаки поползла вверх в знак озлобленности, обнажив пару острых клыков.

— Она и другие пришли сюда, чтобы выследить нас! Они хотят увести нас обратно в цепях, как делали это раньше!

— Это неправда! — сказал Корнелиус, поднимаясь и отряхивая грязь со своей оливковой туники. — Мы даже не знали, что бабуины существуют до сих пор, и тем более не знали, что они живут в этой долине! Мы пришли сюда с научными целями — исследовать истоки цивилизации обезь…

— Обманщик! — проревел Шака, приближаясь к Корнелиусу. — Ты пришел, чтобы забрать нас! Вот почему ни одна большая обезьяна не должна покинуть эту долину!

— Нет! Большая обезьяна говорит правду, — отрывисто проговорил Баако, вставая между Корнелиусом и Шакой. — Большие обезьяны думают, что мы умерли! Нам не нужно прятаться от них! Не нужно соблюдать Закон!

— Отступник! — выкрикнул Шака, бросаясь на Баако.

Молодой бабуин не подался назад, а наоборот, прыгнул вперед, вереща во все горло. Другие члены племени сгрудились вокруг них, так же громко вереща, что только усиливало какофонию.

Два бабуина били и царапали друг друга, вырывая клочки шерсти. Корнелиус слышал, что люди могут биться между собой до смерти, сражаясь за пищу или за самку, но никогда не видел, чтобы так же дрались и обезьяны. При виде такой первобытной жестокости его одновременно охватили страх и возмущение, даже несмотря на то, что его собственная жизнь висела на волоске.

Пронзительно заверещав, Шака швырнул Баако на землю — такого удара было бы достаточно, чтобы лишить соперника сознания. Когда вождь бабуинов перевел на него свои налитые кровью глаза, желудок Корнелиуса сжался от ужаса. Спасаться бегством было слишком поздно, да ему и некуда было бежать. Даже если бы Шака не догнал его в два прыжка, на него набросились бы остальные бабуины, отрывая ему руки и ноги. Перед внутренним взором шимпанзе промелькнуло лицо Зиры, и он пожалел о том, что вообще оставил ее.

— Большие обезьяны нам не братья! — прорычал Шака, обнажив клыки, с которых капала слюна.

Но едва он сделал шаг к Корнелиусу, как Баако неожиданно приподнялся и воткнул свой кремневый нож в ногу вождя, перерезая бедренную артерию одним резким движением.

Шака снова испустил пронзительный крик, на этот раз в агонии. Силы стремительно покидали его с каждым биением сердца и каждым выплеском крови. Поднявшись на ноги, Баако, шатаясь, подошел к отброшенной Шакой винтовке и взял ее за ствол, повернувшись к упавшему на колени вождю.

— Нет! — крикнул Корнелиус. — Сейчас этого не нужно!

Баако, казалось, совершенно не слышал его. Он размахнулся и изо всех сил ударил деревянным прикладом карабина по голове Шаки, после чего нанес еще несколько резких ударов. Морщась от отвращения, Корнелиус смотрел, как Баако превращает голову своего соперника в кровавое месиво. Хотя Шака и был виновен в смерти его друзей и едва не убил его самого, Корнелиус, как цивилизованная обезьяна, не привык к такой жестокости, и он не находил удовольствия в том, чтобы наблюдать за гибелью своего врага. Среди больших обезьян сама идея убийства себе подобных считалась отвратительной, и это был один из их самых строгих и неукоснительно соблюдаемых ими запретов.

Вопли и уханье других бабуинов мгновенно затихли, как только кровь Шаки разлилась по поляне. Воины обменивались настороженными взглядами и тихо гудели, раскачиваясь взад-вперед. Баако повернулся к ним, держа окровавленную винтовку над головой, и поставил одну ногу на тело бывшего вождя.

— Эта обезьяна под моей защитой! — рявкнул он, указывая на Корнелиуса. — Понятно?

Сгрудившиеся вокруг него бабуины закивали, соглашаясь с новым вождем.

— Коджо! Чука! Отнесите тело Отца в деревню для похорон.

— Зачем ты убил своего отца и спас меня? — взволнованно спросил Корнелиус.

— Он делал по-старому, — ответил Баако, наблюдая за тем, как его братья поднимают тело Шаки за руки и за ноги. — Я делаю по-новому.

Деревня бабуинов располагалась километрах в пятнадцати от поляны, и если бы его не привели туда ее обитатели, Корнелиус ни за что бы не заметил ее сам. В отличие от глинобитных строений Города обезьян, дома, в которых жили бабуины, представляли собой постройки на деревьях, соединенные между собой веревочными мостами и лестницами. В целом поселение походило на птичьи гнезда, соединенные паутиной и подвешенные метрах в пяти над землей. Среди деревьев бабуины были в безопасности не только от диких кабанов, считавших эту землю своей, но и от пещерных медведей, обитавших в соседних горах и спускавшихся к реке в поисках рыбы.

Сразу же по прибытии Баако заявил всем жителям о том, что теперь он новый вождь, что было встречено без всякого возражения с их стороны. К новому вождю тут же подошли самки из гарема его предшественника и принялись усердно вычесывать его мех на виду у всей деревни.

Для Корнелиуса такая публичная демонстрация самых интимных действий также была непривычна. Пока гораздо меньшие по размерам самки с бурым мехом, в отличие от серебристого меха самцов, выискивали гнид в шерсти своего повелителя, он, покраснев, смотрел в сторону. В Городе обезьян каждый вид старался прикрыть свое тело, бабуины же расхаживали почти голыми, совершенно не скрывая своих ярко-красных задов. Но это зрелище нисколько не возбуждало его, а только лишний раз заставляло вспомнить о Зире. Если он раньше только ужасно скучал по ней, то теперь искренне боялся, что потерял ее навсегда. Ему оставалось только надеяться на то, что профессору Таркину удалось покинуть долину, и