Возвращение с того света - Андрей Воронин

– Ну вот, – сказал он, криво улыбнувшись. – А я-то думал, что мы-, как это?., друзья.

Позади него нестерпимо громко хлестнул одиночный выстрел из автомата. Деревянные стены сглотнули звук, и через пару секунд из пристройки, отодвинув Глеба с дороги и заметно качаясь, выбрался лейтенант. В его опущенной руке еще дымился укороченный автомат Калашникова.

– Порядок, – сказал он, трудно сглатывая и тяжело поматывая головой, как усталая лошадь, отгоняющая мух. – Увозите его отсюда.

Глеб напрягся, собираясь схватить лейтенанта, швырнуть его навстречу выстрелу Марии и дать тягу, но тут успевший подняться на ноги Аркадий шагнул к нему слева и ткнул в шею хищно загнутыми, как жало насекомого, контактами электрошокера.

И снова шел снег: сверху вниз, наискосок, то свиваясь в призрачные белые смерчи, то со страшной скоростью несясь почти параллельно земле, сек лицо холодными мокрыми плетями, залеплял глаза, мешал дышать, мешал разглядеть лицо того, кто стоял напротив, пригнувшийся, готовый к прыжку, но ткань сна на этот раз была непрочной, как старое, обветшалое кружево, она поминутно рвалась и расползалась в стороны, впуская приглушенный свет и голоса, звучавшие раздражающе тихо, на грани слышимости.

Это было очень неприятно: голоса мешали сосредоточиться, отвлекали от той темной фигуры, что стояла в двух шагах от него, готовясь ударить, и в то же время были слишком тихими, чтобы можно было разобрать слова. Приходилось выбирать, и после недолгого колебания он выбрал голоса: от сна про снег он ничего хорошего не ждал.

Он пришел в себя, но остался лежать с закрытыми глазами, еще не успев понять, почему поступает имен-. но так, но уверенный в том, что это единственно верное решение. Поверхность, на которой он лежал, была какой-то странной: мягкая, ворсистая, она одновременно была плоской и твердой, как камень. Постепенно до него дошло, что он лежит на покрытом каким-то очень пушистым ковром полу, вытянувшись во всю длину и прижавшись к ковру правой щекой.

Когда преследовавший его кошмар окончательно рассеялся, вытекая из тела холодными струйками и впитываясь в пушистый ковер, голоса зазвучали четче. Говорили двое – мужчина и женщина, и некоторое время Глеб ломал голову над тем, почему женский голос кажется ему таким знакомым и незнакомым одновременно. Он с трудом подавил в себе желание потрясти головой и открыть глаза и остался лежать неподвижно – теперь уже совершенно сознательно, припомнив обстоятельства, предшествовавшие его пробуждению на этом ковре.

"Да, – подумал он, – ну и каша. И я в нее вляпался обеими ногами… Бежать надо было, вот что.

Сразу рвать когти, как только нашел этот чертов пакет.., и даже раньше, как только подсмотрел те похороны… Интересно ему, видите ли, было… Пинкертон занюханный."

Женский голос принадлежал Марии. Слепой не узнал его сразу из-за интонации. Такой собачьей преданности, такой безоговорочной покорности он не слышал в голосе неприступной Андреевны никогда, даже в те минуты, когда она извивалась под ним, задыхаясь от страсти и шепча тайные, темные слова, от которых у него все плыло перед глазами…

Мужской голос был ему незнаком: басистый, глубокий, хорошо поставленный, голос человека, привыкшего много говорить, причем не просто говорить, а вещать. Такие голоса бывают у не старых еще начальников среднего звена, много валяющих дурака перед народом и делающих успешную карьеру: сытый, самоуверенный голос человека, привыкшего по первому требованию получать все, что ему нужно.

– Что Колышев? – спросил незнакомый мужской голос.

– Убит, – ответила Мария.

«Кто это – Колышев? – подумал Глеб. – Кто убит?»

– Хорошо, – сказал мужчина. – Просто очень хорошо. Мне этот змей очкастый давно надоел.

«Ага, – подумал Глеб, – ясно. Очкастый там был только один.., что ж, туда ему и дорога.»

– Где Аркадий? – спросил мужчина.

– С лейтенантом, – ответила Мария. – Дает показания. Договорились, что Колышев был заодно с.., с ним.

Глеб даже перестал дышать, чувствуя, что эти двое разглядывают его.

– Что-то долго он в отключке, – сказал мужчина. – Не помер он у вас часом?

– Живой, – ответила Мария. – От этого не умирают.

– Ладно, – проворчал ее собеседник. – Теперь вот что… Лесных, когда узнает, будет рвать и метать. Нам с ним ссориться пока что рано. Надо этого типа припрятать до поры, сделать вид, что он в бегах. Потом, когда все рассосется, можно будет его «поймать». Лейтенант и поймает.., глядишь, старшим лейтенантом сделается…

– Да, – покорным эхом отозвалась Мария.

– Теперь так, – продолжал мужчина. – Колышева убрали – это вы молодцы, слов нет. Но теперь нам придется поработать на Лесных, чтобы глаза ему до поры замазать. Начнем с этого.., с эколога.

Пойдешь ты.

– Снова взрывчатка? – спросила Мария.

– Да нет, не стоит повторяться, – задумчиво протянул мужчина. – Не знаю, что-нибудь придумаем. – Он помолчал. В тишине щелкнула зажигалка, и через некоторое время ноздрей Глеба коснулся запах марихуаны. – Разоспался твой крестничек, – заметил собеседник Андреевны. – Как он хоть в постели-то? Не опозорился?

– Не опозорился, – спокойно, как о чем-то привычном, ответила она. – Хотя до тебя ему, конечно, далеко.

«Подумаешь, – хотел сказать Глеб, но промолчал. – Повалялся бы он с мое без памяти. И потом, столько времени без женщины…»

– А ты и рада, – проворчал мужчина.

– Ты сам меня послал, – спокойно ответила медсестра, и впервые за весь разговор Глеб услышал в ее голосе что-то похожее на слабый протест. – Неужели тебе было бы приятнее, если бы мне пришлось возиться с импотентом?

– Хочешь честно? – спросил мужчина и, не дожидаясь ответа, сказал:

– Хрен его знает, что мне приятнее. Приятнее всего мне было бы сейчас сидеть с тобой на бортике бассейна где-нибудь в Беверли Хиллз…

«Ишь ты, – подумал Глеб, – крапивинский мечтатель.» Он уже понял, с кем имеет дело.., с кем ему придется иметь дело, если его попросту не прирежут, как свинью, прямо на этом ковре.

Лежать на полу в неудобной позе стало просто невыносимо, тем более что Глеб давно ощущал настоятельную потребность посетить местечко, в которое даже король ходит пешком. Он открыл глаза и пошевелился, пытаясь сесть. Это получилось у него не сразу: все тело затекло, и очень мешали связанные за спиной руки.

– Очухался? – спросил мужчина.

Слепой огляделся. Он сидел на ковре, устилавшем почти весь пол просторной комнаты с высоким потолком и огромным, едва ли не во всю стену, окном.

Справа от него располагался большой, безвкусно декорированный камин, из которого остро несло гарью.

Над камином висела траченная молью оленья голова с огромными ветвистыми рогами, а чуть ниже был укреплен на крюках винчестер, в котором только простак не признал бы довольно халтурно выполненный муляж. Напротив камина стоял низкий стеклянный столик, к которому были придвинуты два глубоких кожаных кресла. Больше никакой мебели в комнате не было, если не считать большой, в полстены, картины, висевшей над столиком и отражавшей космогонические представления художника, основой которых была застарелая шизофрения. Такое, во всяком случае, сложилось у Глеба впечатление.

В одном из кресел, том, что слева от стола, сидела Мария, знакомо забросив ногу на ногу. Вместо белого халата не ней теперь было строгое темно-серое платье с глухим воротом, на фоне которого колени медсестры показались Глебу волнующими даже в его нынешнем бедственном положении. Она сидела откинувшись на спинку кресла, запрокинув к потолку усталое лошадиное лицо, и медленно, с наслаждением, курила длинную зеленоватую сигарету, делая глубокие неторопливые затяжки и подолгу задерживая дым в легких.

Напротив нее, по-хозяйски раскинувшись в мягких глубинах кресла, расположился крупный мужчина в дорогом купальном халате на голое тело. Все части его тела, не скрытые халатом, были покрыты густым спутанным волосом, напоминавшим шерсть гориллы. Нечесаная грива прямых, как у индейца, смоляных волос спускалась до самых плеч и частично занавешивала глубоко запавшие недобрые глаза, казавшиеся непропорционально маленькими на широком скуластом лице с крючковатым, как у француза, носом, большим твердым ртом и крупным, округлым, сильно выдающимся вперед подбородком с ярко выраженной ямочкой посередке, свидетельствовавшей, по слухам, чуть ли не о гениальности. Глеб подумал, что в гениальность этого человека было гораздо легче поверить, если бы он хотя бы на время перестал ковыряться в носу согнутым мизинцем. По всей видимости, это и был загадочный Волков, о котором Аркадий в свое время прожужжал ему все уши…

«Черт возьми, – подумал Глеб, – если бы у меня до сих пор были какие-то сомнения по поводу этого гуру-целителя, то сейчас они развеялись бы в пыль… даже если бы я не знал об оружии и не слышал предыдущего разговора. Но при чем здесь какой-то эколог? Ладно, – подумал он, кое-как усаживаясь посреди ковра. – Не до экологов мне сейчас, граждане. Самому бы уцелеть… Интересно, зачем я ему понадобился? Марихуанку покуривают.., релаксация у них. Сделал дело – гуляй смело… Кого-то они только что кинули, какого-то Лесных, и, судя по талантам новопреставленного Колышева, Лесных этот – мужчина очень серьезный. Ох, опасно играет господин Волков, ох, опасно!»