С пером и автоматом - Семён Борзунов

— Наши войска вызволят вас из плена! Верьте, мы еще встретимся…

И вот сбылись слова бойца. Деревянкин подумал: «Каких только встреч не бывает на войне, а уж мы-то своего Якова разыщем».

Вот и Бреславль. Батальон, в который корреспонденты приехали, только что выбил гитлеровцев из большого квартала города. На месте боя еще курились подожженные дома, то тут, то там раздавались выстрелы. Штурмовые группы пытались перебежать в следующий квартал. Немцы открыли из окон первого и второго этажей дома сильный ружейно-пулеметный огонь. Только старшему сержанту Кунучакову, с которым журналисты только что познакомились, и его бойцам-саперам удалось через пробитую снарядом в стене дыру ворваться в один из подъездов. Деревянкин и Ксенофонтов невольно втянулись в бой.

Вместе с тремя смельчаками, на ходу стреляя из автоматов, они вбежали по лестнице на второй этаж. Остановились на площадке: дверь, ведущая в квартиру, была наглухо закрыта и забаррикадирована. Кунучаков заложил под дверь тол. Солдат поджег шнур. Взрыв разнес дверь в щепки. Саперы ворвались в первую комнату. Там лежали три трупа убитых взрывом немецких солдат.

Теперь Кунучаков решил пробиться в нижний этаж. Он расковырял паркетный пол, заложил в лунку несколько шашек тола и взорвал его. Немцы, находившиеся внизу, стали бить в образовавшееся отверстие из автоматов. Кунучаков метнул туда две гранаты и после того, как они разорвались, спрыгнул в пробоину.

Когда корреспонденты вслед за сержантом вошли во вторую комнату, Кунучаков уже ворвался в соседнюю, расчищая себе путь гранатами и автоматными очередями. Он убил там еще четырех гитлеровцев. Остальные, находившиеся в третьей комнате, в ужасе стали выпрыгивать через окна на улицу. Автоматчики добивали их автоматами на лету.

Так был завоеван еще один «плацдарм» в квартале Бреславля.

Получив возможность заняться своими журналистскими обязанностями, корреспонденты заинтересовались судьбой старшего сержанта. А когда бой затих, кое-что узнали о нем от его товарищей. Кое-что рассказал о себе сам Кунучаков.

Старший сержант родом из Хакассии. На фронт ушел добровольцем еще в начале войны. Однажды Кунучаков среди бела дня под носом у немцев сделал для пехоты и танков проход в минном поле и проволочных заграждениях. Возглавляя группу товарищей, он завязал бой с ротой гитлеровцев и обратил ее в бегство. В другом месте Кунучаков с друзьями, строя мост через Одер, под огнем забивал сваи, укладывал прогоны. Под вражескими пулями, ползком он подобрался к немецкой баррикаде, преградившей путь русским самоходкам, и взорвал ее…

Незаметно на город опустились сумерки. Стало темно. Деревянкин и Ксенофонтов решили ночевать здесь, среди людей, с которыми познакомились в бою. Под стеной разрушенного дома, где расположилось отделение Кунучакова, они устроились на ночлег. Заснуть Деревянкин, однако, не мог. Все думал о Чапичеве, о предстоящей встрече с ним. Какой он сейчас? Как воюет? В какой должности?

С наступлением нового дня ожесточенные схватки разгорелись с новой силой. Выстрелы пушек, минометов, разрывы бомб и снарядов — все это слилось в непрерывный ужасающий грохот боя. Горизонт затянуло непроглядной пеленой кирпичной пыли и черного дыма. То там, то здесь бушевали пожары. Казалось, что в городе свирепствует страшный смерч, не щадящий ни земли, ни домов, ни воды, ни неба, ни тем более людей. В этой обстановке, разумеется, корреспонденты не могли и думать о том, чтобы уехать в другой полк и заняться поисками Чапичева. Эту заботу пришлось отложить еще на один день или, по крайней мере, до того момента, пока не стихнет бой. Но, как назло, гитлеровцы вели себя с каждым часом все активнее и воинственнее. Было ясно: они нащупывают слабые места в нашей обороне и хотят пробиться сквозь плотное кольцо окружения.

Вскоре над нашими позициями появилась немецкая «рама» (самолет-корректировщик), и шквал огня обрушился на оборонительные позиции батальона. Но бойцы, находясь в укрытии, потерь не имели. Когда же пыль рассеялась, все отчетливо увидели, как из-за угла улицы выползли танки и стали медленно, словно обнюхивая каждый метр асфальта, приближаться к нашим позициям.

«Черт бы ее побрал, эту «раму»!.. Чапичев, Чапичев!» — с грустью подумал Деревянкин.

— Приготовить гранаты! — раздалась команда.

Артиллеристы-истребители открыли по вражеским машинам огонь прямой наводкой.

Загорелся головной танк. Две другие машины, ведя яростный огонь с ходу, стали быстро разворачиваться, пытаясь скрыться за массивными домами.

Теперь заговорили автоматы: это наши стрелки открыли дружный огонь по немецкой пехоте, ползшей за танками и теперь оставшейся без прикрытия.

Автоматчики отбили одну за другой несколько атак. Ксенофонтов, упоенный боем и забывший свой фотокор, лежал в одной шеренге со всеми и стрелял по убегавшим гитлеровцам. И вдруг неожиданно для всех поднялся во весь рост, высунулся из пробоины и хотел было бросить гранату, но… не смог.

Вражеский снайпер сразил его наповал. Деревянкин с помощью солдат поднял его на руки и отнес в безопасное место. Подбежал санитар, но сделать уже ничего было нельзя.

Вместе с телом погибшего товарища, с которым много месяцев провел бок о бок на фронтовых дорогах, Деревянкин на той же машине вернулся в редакцию, так и не повстречавшись с Чапичевым.

Сотрудники газеты были потрясены утратой. Все очень любили Ксенофонтова за его веселый характер и какую-то девичью застенчивость. Он был в буквальном смысле журналистом переднего края: там чаще всего его можно было увидеть. Хорошо знакомый с фронтовой обстановкой, он свободно ориентировался на любом участке. Очень быстро умел сходиться с людьми и там, где бывал, обычно заводил много новых друзей. Все работники газеты знали Николая Петровича Ксенофонтова как человека исключительной скромности, обаятельности и простоты.

Девятнадцатилетним пареньком-комсомольцем Коля Ксенофонтов добровольно ушел служить в армию. Он сразу же попросился на фронт. Рядовым красноармейцем принимал участие в боях в Крыму, на Северном Кавказе, на Кубани. Солдатом участвовал в феодосийском морском десанте, в знаменитом броске на Малую землю под Новороссийском и в форсировании Керченского пролива. В боях был дважды ранен и контужен. За проявленные мужество и отвагу был награжден орденом Отечественной войны II степени, медалями «За отвагу» и «За оборону Кавказа».

На второй день после похорон Ксенофонтова к Деревянкину подошел редактор я подал вырезку из многотиражной солдатской газеты, в которой рассказывалось о Якове Чапичеве, о его подвиге…

И словом, и мастерством

В боях, которые наши подразделения вели за город Бреславль, редко выдавалось свободное время. Но если же оно появлялось, то агитатор полка майор Чапичев стремился максимально использовать его для того, чтобы накормить подчиненных горячей пищей, пополнить все виды боеприпасов, дать всем хорошенько отдохнуть. В первую очередь, конечно, поспать вдоволь. Но часто солдаты отдыхали и по-иному: слушали из уст своего агитатора забавные истории, которые он незаметно превращал в задушевные беседы. Так было и на этот раз.

…Ртутный столбик термометра с каждым днем поднимался все выше и выше. Солнце заметно пригревало, становилось горячей. Весна настойчиво вступала в свои права. Вечера становились теплыми и светлыми. Ветер тихо шумел в ветвях позеленевших деревьев, вершины которых, казалось, упирались в бездонную густую синь. И только рассеянная в воздухе водяная пыль да туманная дымка обволакивали впереди стоящее многоэтажное здание, которое завтра надо обязательно взять штурмом.

Это — завтра, а сегодня солдаты отдыхали. Как всегда, в такие минуты в подразделениях появлялся майор Чапичев. Вокруг него быстро собирались солдаты, и он без всяких вступлений начинал очередной рассказ о том, что видел сам или узнавал от других.

— Однажды мы приехали к минометчикам, — начал он издалека. — Подходим к одному из домов и видим такую картину: стоит у колодца старшина. На лице — кислая мина, будто мучается зубной болью. Против него сидят минометчики и тоже молчат. Рядом дымится походная кухня, и повар около нее хлопочет. Обед готовит — время как раз обеденное было. Постояли мы минут пятнадцать — положение не изменилось. Все сидят и по-прежнему молчат. На лицах — ни одной улыбки. Старшина смотрит на подчиненных — те на него. Думаю, что же это за обряд такой ввел старшина в своей роте? Подхожу ближе. Спрашиваю потихонечку сидевшего минометчика: скажи, мол, что это молчаливое сидение означает? «А это просто, — отвечает он. — Повару надо готовить обед, а он не знает: вода в колодце отравлена или нет. Приборов для анализа никаких. Вот старшина и решил сам на себе проверить эту воду. Выпил стакан и ждет: умрет или не умрет. И мы ждем — обедать-то надо». От такого объяснения помрачнел и я…