Стратегия Московской Руси. Как политическая культура XIII–XV веков повлияла на будущее России - Тимофей Вячеславович Бордачев

войском темника Мамая эти многочисленные представители самостоятельных земель-княжений и городских общин обрели наконец-то подлинный смысл своего единства как народа. И не случайно, что такой шаг к объединению был сделан в борьбе с самым грозным в военном отношении противником Русской земли на протяжении всего интересующего нас периода – Золотой Ордой, силы которой представляли постоянную угрозу существованию русского человека вплоть до «стояния на Угре», т. е. последнего прямого противостояния, в 1480 г.

При этом на определенном важном этапе достаточно серьезным и опасным соседом и конкурентом становится Литва, в течение почти 100 лет (с первой половины XIV до первой четверти XV в.) демонстрировавшая способность перехватить у Русского государства с центром в Москве его основную функцию поставщика безопасности для остальных русских земель. Историк Д. И. Иловайский пишет, что расширению пределов Литвы в середине и второй половине XIV в. «много помогало стремление русских областей избавиться от татарского ига, которому они предпочитали сравнительно более легкое литовское господство»[173]. Другими словами, к середине XIV столетия, т. е. когда уже определился, в целом, московский центр объединения «вооруженной Великороссии», появляется противник, одинаково привлекательный для части русских земель с точки зрения ордынских отношений и обладающий значительным демографическим потенциалом.

Современный историк отмечает: «Собрав под своей властью к концу XIV столетия едва ли не половину Киевской Руси, правители Литвы столь же обоснованно, как и московские Даниловичи, могли претендовать на роль „собирателей Русской земли“. На это указывало и официальное название государства – Великое княжество Литовское и Русское»[174]. Можно предположить, что такое глобальное суждение является излишне обобщающим: вряд ли литовские князья, как и их московские противники, ставили перед собой настолько стратегические задачи. И те и другие просто увеличивали размеры своего могущества, совершенно не задумываясь о настолько масштабных целях. Однако в конкретном историческом контексте их деятельность, конечно, означала движение к тому, чтобы в Восточной Европе появилось более могущественная держава. Что в этом смысле действительно было конкуренцией за будущее всей Русской земли.

Нужно учитывать одновременно, что противостояние Москвы и Литвы происходило в рамках общей этнообщественной системы, в которой отсутствовало четкое разделение культурных, политических и хозяйственных основ общества. В отличие от столкновения с татаро-монголами, где «в соприкосновение пришли не только экономические, социальные и политические системы, не только кочевнический и оседлый миры, но и мировоззренческие системы: идеологические и ментальные»[175]. Рассматривая русско-ордынское взаимодействие, мы находим большое количество «нестыковок» на базовом культурном уровне, которые нередко становились причиной конфликтов или трагедий, включая гибель в Орде представителей русских княжеских домов. Можно предположить, что здесь ситуация начинает меняться после принятия в 1313 г. ислама в качестве главенствующей религии Золотой Орды при хане Узбеке.

Новая авраамическая религия татар происходила из одного духовного источника с русским Православием, что, вероятно, сократило мировоззренческую дистанцию между двумя народами. Тогда как в случае с русско-литовскими противоречиями этих ментальных различий не было изначально, что в наибольшей степени приближало их к типично средневековым взаимодействиям между государственными образованиями. Не случайно уже поздний летописец начала XV в., ведя рассказ о причинах успеха нашествия на Русь темника Едигея в 1408 г., указывает, что причина тому – «рознь между князьями». Для него великорусский Василий Дмитриевич и великий князь литовский Витовт – государственные деятели одной политической природы. При этом военные возможности Литвы никогда, судя по всему, не были преобладающими и решительных побед над Москвой в прямом столкновении она не одерживала.

Во-многом именно поэтому условная «литовская проблема» никогда не занимала такого места в отечественной историографии, которое делало бы ее сопоставимой с «монгольским вопросом». Есть несколько причин того, почему мы не видим это направление международных отношений «вооруженной Великороссии» в период ее становления, как особо значимое для развития русской государственности (и внешнеполитической культуры). Во-первых, в момент зарождения российской исторической науки само бывшее литовское государство уже на протяжении достаточно длительного времени было сначала интегрировано в Польшу и подвергнуто значительной культурной ассимиляции, а затем стало вместе с большей частью польских земель частью Российской империи в ходе разделов 1772, 1793 и 1795 гг. Во-вторых, уже упомянутая культурная близость с Литвой не создает простора для построения схем, направленных на доказательство той или иной формы уникальности русских общественных институтов. Это, однако, не помешало тому, что дискуссия об отношениях Москвы с Литвой испытала на определенном этапе воздействие «романтических» концепций второй половины XIX в.: попыток перенести на удаленную от нас эпоху категории современности.

Крупный внешнеполитический провал Литвы посередине правления великого князя Витовта (поражение от татар на р. Ворскле в августе 1399 г.) в исполнении такой масштабной задачи не означал отказа от хищнических устремлений, хотя оставшиеся несколько десятилетий они реализовывались уже «по наклонной». Тем более в условиях нарастающего поглощения самой Литвы польским государством Ягайло и его наследниками, что привело ко все более четкому цивилизационному разграничению между Русью и Литвой. Постепенно, «благодаря католической ревности литовских государей, перешедших из православия, собственно литовское население великого княжества окончательно было закреплено католической церкви и польскому влиянию», и Литва начинает покидать русскую историческую сцену[176].

Самым слабым врагом Руси были соседи на Северо-Западе: шведские и германские агрессоры на берегах Балтийского моря. И мы увидим далее, с какой ленцой московские князья относились подчас к отражению этого вызова, даже когда он касался их исторически укорененных обязательств. Во всяком случае, после решительных побед Александра Невского в 1240–1242 гг. шведские и германские соседи уже не могли собрать силы, достаточные для того, чтобы серьезно угрожать русским землям. На всем протяжении последующих 250 лет шведское королевство только однажды – в середине XIV в. – предприняло попытку серьезно надавить на Новгород. Да и тогда, «несмотря на отсутствие помощи от великого князя и псковичей, Новгородское государство только собственными силами сумело отбить последнее в его истории крупное нашествие с Запада на русские земли»[177]. События 1348 г. оказались финалом сравнительно серьезных попыток шведской экспансии на Востоке, что, возможно, сослужило плохую службу и Великому Новгороду, впоследствии совершенно утратившему воинский дух.

Политическая целесообразность войны диктовала распределение сил, соотношение дипломатии и военных усилий. Борьба за независимость Русской земли шла на всех трех направлениях, но проявлялась везде по-разному. В отношениях с Литвой военная сила, за небольшими исключениями в эпоху родства великих князей Василия Дмитриевича и Витовта, доминировала и, как правило, давала результат. При этом, как пишет А. Е. Пресняков, «московско-литовская борьба неразрывно связана с собственной работой каждого из них над внутренним политическим строительством, что и делало эту борьбу тяжким, но неизбежным фактором их территориального и национального самоопределения»[178]. Другими словами, противостояние друг другу имело для Руси и Литвы