Оккупанты - Валерий Петков

Где-то совсем недалеко промчалась «скорая», громко кричала сирена. Теперь её звук был другим для Зятя. Прежде он просто воспринимал: вот сирена, спешит машина, отмечал буднично, машинально. Теперь же подумал:

– Кого-то ещё повезли, спасать срочно. Пусть и его спасут, как нашего Деда. Может быть, те двое, врач и фельдшер, которые отвозили нас тогда, едут в машине сейчас, молодые, серьёзные. Им лет по тридцать. Немногословные, уверенные профессионалы. Что-то скажет доктор, переглянутся они между собой понятливо, без лишних слов. Это от волнения я им всё говорил, говорил, – подумал Зять, – боялся, что сейчас остановят и что-то страшное возникнет, не останется надежды, и горькую правду узнаю, какую может знать только хороший врач.

Он подспудно боялся подумать о самом страшном, не загадывал – успеют они сейчас или нет, и находился в каком-то странном ступоре.

– И мне всё это ниспослано как испытание – на истинность, самоотверженность и способность сострадать. Унять собственное нарастающее раздражение от старческой неловкости, неумелости Деда, которой я прежде не замечал, потому что был человек здоров, самодостаточен, а тогда я был так близок к тому, чтобы сделать резкое движение, или слово несдержанное вылетит, обидное, ранит невзначай.

Он вспомнил, как почти бестелесно, невесомо укладывался Дед, тахта его принимала, едва прогибаясь, потом замедленно накрывался одеялом.

Дед кряхтел, ворочался, подкашливал, словно знал ночные, тревожные мысли Зятя, и он молча вслушивался в его воспоминания.

Зять вставал несколько раз, заходил в комнату. Одеяло поправлял. Наклонялся совсем близко к его лицу, чтобы уловить едва ощутимое дыхание.

Дед не просыпался. Лишь под утро Зять его разбудил, напомнил, что на левом боку спать нельзя, там вшит кардиостимулятор. А на самом деле проверял – жив ли?

– Ага! – вскинулся Дед. – Не привык ещё. А ты чего не спишь?

– Караулю на всякий случай. Заступил на вахту.

И сам забылся тревожным сном. Вдруг проснулся. На часы глянул – около девяти утра.

– Ты давно встал? Я, похоже, проспал всё царствие небесное, – улыбнулся Зять виновато, – под утро лишь отключился.

– Сколько беспокойства. Если б не ты, я бы погиб. Попал в засаду, а пароль не знал. Спасибо тебе.

– Это ничего. Если мы в одном окопчике, куда мне бежать? Надо помогать! – Зять заметил, что у Деда повлажнели глаза.

– Ты-то выспался?

– Для первости ничего, поспал. Теперь уж дома, хорошо спится. Сладко. – Он прижмурился с удовольствием, улыбнулся. – А в больнице невозможно выспаться из-за этого Иманта, сумасшедшего капиталиста. Ты представляешь, пять домов у него! И деньги с людей выжимает безжалостно! – Дед выпростал из-под одеяла пятерню, мозолистые ладони, жёстко растопырил пальцы, воздел над головой: – Пять домов!

– Да, ты уже рассказывал мне про него.

– Вот какой он! А только с собой не унесешь, в деревянный пиджак деньжищи не положишь. Он и болезнь через это приобрёл, потому что не в радость живёт. Жить надо. Просто жить сейчас, здесь, быть человеком с людьми, любить людей, понимаешь ты, вот она правда – и радоваться жизни. А он не понимает этого, мучается и страшно болеет. – Как ты-то себя чувствуешь?

– Очень слаб, чрезмерная слабость, вот что я скажу. Отравили меня лекарствами в больнице. Перестарались.

– Я молока принёс. Яды молоком надо выводить из организма. Погреть?

– Как же я молочко люблю! С самого детства. Надо вставать, сам погрею. Нечего валяться.

Дед присел, взялся руками за край тахты, наклонился, валенки надел.

– Ты бельё перемени, а то вон рыжее, бурое всё и больницей пахнет недобро.

– Хорошо бы в баньку! Всё тело зудит, чешется, как чужое. Просоленное, лекарство из меня вон так и прёт, потел в болезни усиленно.

– Это у нас впереди. Ты приходи в себя, непременно сходим в баньку. Мне и самому душ надоел, я же без тебя в баню не ходил. Из солидарности.

Дед присел к столу. С трудом, будто три километра отшагал. А всего-то несколько шагов сделал.

– Посиди, я сейчас.

Зять погрел в кружечке молоко, перелил в бокал, смешал с холодным.

Дед принял бокал в неуверенные руки, чуть-чуть выплеснул, выпил залпом.

– Хорошо!

– Что будешь кушать? Заказывай.

– А ничего не хочу. Аппетита нет вовсе.

– Давай я домой съезжу, сварю клюквенный морс, бульон у меня шикарный припасён для тебя. Надо выкарабкиваться из этой ямы, поправляться.

– Это так, согласен с тобой.

В дверь позвонили.

– Кого это там принесло? – сказал Зять.

– Верно, Астриса, соскучала, деука, – улыбнулся Дед.

На пороге стояла Астриса. В широкой плиссированной юбке, тёплой кофте, домашних тапках. Волосики жидкие, короткие, прямые, голова светится под ними кожей спелого одуванчика. Лицо, волосы – всё белое. Глаза-буравчики тревожные.

– Доброе утро. Как у вас дела?

– Доброе утро, – сказал Зять и подумал: пронзительный взгляд типичной училки.

– У нас нормально, – Дед выглянул из своей комнаты в чёрных домашних спортивных штанах, тёплой клетчатой рубахе навыпуск.

– Когда успел? – подумал Зять. – Вы проходите.

– Спасибо, я ненадолго.

– Хочу съездить домой, кое-что приготовить, и вернусь.

– Хорошо, хорошо. Вы мне телефоны оставьте на всякий случай. Домашний, мобильный.

На улице Зять глубоко вдохнул морозный воздух:

– Быстро зима вымуштровала – минус двенадцать, и уже вроде бы тепло, после двадцати пяти.

Надоела зима. Недаром Дед её побаивался.

Сидел у окна автобуса. Солнечное тепло вгоняло в сон. Слегка придремал после беспокойной ночи. Хватило совсем немного, чтобы, выходя на своей остановке, почувствовать бодрость.

Зять умылся, побрился, зубы почистил. Поставил на газ большую кастрюлю. Прикрутил к кухонному столу мясорубку.

Клюквы было примерно с литр. Мороженые ягоды постукивали мелкими камешками, студили ладонь, но быстро оттаяли и звучно лопались, попадая под нож. Он прикрывал отверстие мясорубки, ягоды постреливали красными искорками в белую миску, внутрь согнутой ладони. Он слизнул холодную, яркую кислинку.

Вывалил в кипяток тягучую массу вместе с красной юшкой. Подумал:

– Тело наше – защитная оболочка, скафандр. Мы легкомысленно относимся к нему. Особенно в молодости, по глупости. И гибнем быстро, короток наш век в «дырявом скафандре». Основное состояние мира и всего, что в нём есть – ожидание. Весь вопрос в том, насколько велика вероятность, что оно оправдается, в каждый конкретный момент, в каждом конкретном месте. То есть – появление случая в большей или меньшей степени. И человек, как случайная величина в этом ряду. Почему мы не можем вспомнить самое яркое – наше появление на свет, первые лет пять жизни? Позже забываем и всё остальное. На какое-то время попользовались памятью и «вернули». Кому? Создателю? И только странным образом вспоминаем смерть. Верный признак грядущего воскрешения? А если и это не можем вспомнить, значит, в предыдущей жизни не были человеками, а чем-то или кем-то другим? И поэтому так избирательна наша память? Сколько людей может похвастаться тем, что помнят себя с рождения?

Он уменьшил огонь, поварил минут пять, сахар всыпал. Ванили пакетик опорожнил, накрыл крышкой и выставил на лоджию, студиться. Разогрел бульон, разлил в три большие банки, полотенцем обмотал, чтобы не остыли. Включил компьютер, почту проверил. Какой-то звук отвлёк его внимание. Он посмотрел в окно. Синее небо, солнечно.

– Вот я кручусь уже второй месяц по кругу: магазины, аптеки, готовка, стирка, глажка. Вдруг замечаю – что-то прорастает из скуки обычных забот. Для чего? Чтобы объяснить, из чего состоит мир вокруг. Напомнить, что жизнь продолжается. И тогда цвет приобретёт запах, воздух – звуки, закат – грусть, солнце улыбнётся, вода засмеётся, прилагательные обнимутся с глаголами, взбудоражат воображение такой трансформацией. И станет тесно в привычной среде обитания, например, захочется опереться на упругость воздуха и полететь.

Прислушался: наверху долбил на пианино соседский мальчишка.

– Уже много дней он играет «собачий вальс». Как это утомило. Уехали бы они! Назойливый и энергичный пацан… как сперматозоид!

Музицирование прекратилось.

Вдруг он понял, что где-то совсем рядом кто-то громко, нет – громогласно поёт. Зять вышел в холл. Через стекло увидел, как сидит на краю лоджии, нахохливается, становится большим и самозабвенно поёт воробей. На секунду остановился, повертел головой и снова запел. Зятю стало его жаль. Он полез в холодильник, срезал шкурку с сала, прицепил к бельевому крючку на лоджии. Воробьей упорхнул, его долго не было. Зять решил, что спугнул, и пожалел об этом. Но воробей вернулся.

И запел, как и прежде, может быть, даже звонче. Иногда останавливался, склёвывал сало, чистил клювик и снова пел. Птица-воробей.

Зять обрадовался, ему стало приятно оттого, что птаха угостилась подношением, разбавила одиночество и мысли грустные.