Оккупанты - Валерий Петков

Он купил две свечки. Одну зажёг у иконы Николая Чудотворца. Стоял у большой, в полный рост иконы, складывал молча горячую молитву из простых слов. Потом стал просить Спасителя, всех святых, чтобы Дед окончательно выздоровел. И крестился, крестился.

Вторую свечку зажёг у распятия Христа за упокой всех близких и дальних. Свечей на подставке было много. Горели ярко, светло. Вспоминал долго. Сначала путался, потом начал с дедов, бабушек, родителей. Крестился истово, широко, в полупоклоне.

Настроение поднялось. Вышел на улицу. Небольшой мороз, день начинался светло и обещал быть тёплым, солнечным.

Он поехал в больницу.

Выписка из медицинской карты была готова. Заплатил в кассе на втором этаже со своей карточки 265 латов. Денег хватило, но оставалось совсем немного, а март месяц длинный, только начинался, всего неделя прошла.

Завотделением провёл с ним небольшой инструктаж, рассказал, какие лекарства принимать, какой режим соблюдать. При себе всегда носить паспорт кардиостимулятора. Через год прийти снова на проверку. На левой стороне не спать.

Дед был очень слаб. Самые простые движения давались ему не сразу. Одевались не спеша, довольно долго. Зять вспотел в зимней куртке. Собрали вещи, чашки от холодца, всё, что не успел он съесть. Неполный пакет памперсов.

Получилось две большие сумки.

Попрощались со всеми. Имант громко кричал, тянул к ним дрожащими руками жёлтую от времени газету, расправлял страницы, пытался рассказать что-то, но Дед помахал рукой, и они вышли в коридор.

Двигался Дед осторожно, словно по тонкому льду на лыжах.

Вышли на улицу. День солнечный, снег тает, лужи бликами играют, слепят. Дед зажмурился, качнулся.

– Какой крепкий воздух. Хмельной. Даже повело немного.

Зять крепко держал его под локоть. Прошли по бетонным плитам, большим, кособоко уложенным и неудобным для ходьбы. Огибали лужицы, по «зебре» прошли к супермаркету, топтали снежную серую кашу. Остановились на сухом тротуаре. Дед прислонился к стенке недалеко от входа.

– Сильная слабость.

– Конечно, что ты хочешь, целый месяц на улице не был!

Племянница подъехала. Усадили Деда на заднее сиденье. Он завалился куда-то вбок, ноги непослушные, Зять с трудом заправил под переднее сиденье костистые колени.

– Ничего, ничего, – сказал Дед.

Был он очень бледен.

Доехали быстро. По лестнице засеменил бойко, Зять сзади шёл, страховал. На втором этаже остановился, передохнул немного.

Племянница зашла на минутку, поулыбалась и сразу же уехала.

Разделись. Дед валенки серые натянул. Прошли на кухню. Зять достал бутылку коньяка. Дед попытался открыть слабыми руками. Не получилось. Зять отобрал, показал, как надо это делать.

– Молдавский, как ты просил.

– Это хороший.

Эсэмэска пришла от Жены, спрашивали, где они.

Зять тотчас нащёлкал ответ, перечитал вслух: «Деда забрал. Мы у него дома. Возможно, останусь ночевать».

– Да, ничего лишнего. Пусть не волнуется.

Смотрели оба на дисплей, молчали.

– Долго что-то не уходит, – засомневался Дед. – Другой конец Европы!

Наконец эсэмэска ушла.

– Она как раз внучку укладывает на дневной сон.

Крохотные рюмочки коньяка Зять налил. Дед взял, рука непроизвольно дёрнулась, не удержал, рюмка упала.

– Вот, коньяк разлил, – огорчился Дед. – А врач разрешил, двадцать пять граммов в день, говорит, можно пригубить. Жалко!

– Да бог с ним, с коньяком. О нём не печалься. Плохо, что руки слабо работают. Здоровье, вот главное беспокойство!

Зять стол вытирал, приговаривал.

Дед жёстко прихватил рюмку, словно клешнёй манипулятора. Со второй попытки выпил. Почти сразу зарумянился, сонливость появилась в глазах.

– Всё, на сегодня хватит.

– Пьянству – бой, господа офицеры! Закусывай. – Зять рюмочку выпил. Крякнул, хлебцем занюхал. – Ядрёный какой!

Потом закуски разложил на блюдца: буженину мягкую, сыр, белый хлеб, колбасу, огурцов меленько нарезал.

– Сыр не буду. Каждый день был сыр и яйца. Их-то ещё ел поначалу, да тоже надоели, каждый день.

– Вот так! Я-то думал, Дед обрадуется свежему сыру!

– А я помню, как первый раз в эту квартиру приехал, – вспомнил Дед, – на Новый год, с пятьдесят второго на пятьдесят третий. Доченька уже была, родилась ещё там, мы у сестры жили. Три месяца было малютке. Беспартийный ещё был тогда.

– А как в партию принимали – помнишь?

– Как же, помню! Привязался старый коммунист, чёрт этот… Шумов! Как чиряк на задницу сел. Ты достойный, воевал, честный. Ла-ла-ла, тра-ла-ла. В партию, в первичку, принимали безо всяких, только скажи! Народу много было, когда принимали. Рассказал автобиографию, и всё, больше вопросов не было. Ни про политику, ни про партию ничего не спросили. Чего спрашивать, если я воевал! Что уж тут, мы его знаем, и все – за!

Телефон зазвонил.

– Привет, доченька любимая! Вот садимся завтракать. Или обедать, или ужинать. Три дня уже не ел ничего вообще. Замучили. Отравили весь организм лекарствами, ничего решительно не лезет. Опротивело всё. Уж в последнее время и микстуру вон выливал. Горькая, зараза, все кишки пожгла. Батарейка? Я её и не чувствую, как и нет вовсе.

Трубку Зятю передал.

– Привет, хорошая моя! Добрались. Слабый очень. Едва ходит. Ноги шаткие, лежал целый месяц, толком не двигался. Сейчас буду отпаивать молочком, чтобы яды от лекарств нейтрализовать, морс клюквенный отварю для поднятия аппетита, бульон наваристый сделаю. Худой Дед совсем. Одни косточки. Главное – грустный, вот что. Но настроен решительно на поправку. Плохо кушал. Не спал в палате из-за этого Иманта. Как ночь, так он заваливается, падает с кровати, шум, тарарам, не спят, пока его в чувство приведут. Готовка, магазин – всё завтра, а сегодня останусь у него ночевать. Набегался сегодня. Я тут всё прибрал, пропылесосил, постирал, погладил, сложил. Белье, одежду, тёплое. Не волнуйся. Ночью было минус девять, счас плюс три. Такие перескоки. Днём растеплило, по-весеннему сделалось. Пришёл март-марток, надевай семь пар порток. Ну, пока, целуем. Привет всем, ребятёнка поцелуй от нас. Хорошо.

Трубку положил.

– Ну, вот. Говорит, не спала всю ночь, волновалась.

– Такая слабость. Как в сорок четвёртом после госпиталя. Крупозное воспаление лёгких у меня было. И после войны первые годы. Трудно. Есть нечего. Голые. Мне Гайлис, директор завода, как хорошему работнику, пальто подарил с бобриковым воротником. Добротное! И у меня его украли, в цеху. Зима! Я опять к Гайлису, он новое пальто выдаёт! Воровали же всё подряд. Только смотри. Придёшь на работу и смотри, чтобы не спёрли чего. Станки были немецкие, добротные, передовые по тем временам. Прессы – сто, шестисоттонные. О, какие! Потом при мне их на переплавку отправляли, когда ВЭФ угробили. Вон сколько лет они простояли, только у нас лет сорок, а сколько у немцев – одному Богу известно! Германию полностью опустошили. Тёща моя за скотом в Германию была отправлена, гнала его сюда. Машины, оборудование! Да у них и сейчас столько денег не собрать, сколько они ущерба наворотили, до самой Москвы. А людей положено убитыми. Миллионы. Со всей Европы собери, и будет мало. Ещё когда наступали, не так, а вот когда назад шли, вот уж они пожгли, понавзрывали ниже основания. И народ под метёлку. Ты вот мне газеты приносил в больницу. Там была статья большая про это. Сп. ли газету. Одни латыши вокруг, а вот утащили. Воровали русские газеты безбожно. Видно, им не всё в латышских газетах рассказывают, такие они падкие до русских газет. Есть интернет, а всё равно.

– Ничего, жизнь продолжается. Сейчас отоспишься, поправишься. В своём дому.

– Коньяк расслабил. Я сейчас спать завалюсь. А ты делай, что хочешь. Астриса придёт, поговори, накорми.

– Может, сготовить чего-нибудь? Пюре, рыбки поджарить?

– Желудок вялый, давай не сегодня. Очень валит в сон. С ног сбивает и навзничь опрокидывает.

– Я, прежде чем к тебе ехать, в храм сходил, свечечку поставил во здравие. И так и будет. А ты крещёный?

– А как же! Я же не батрак, а крестьянский сын, свободный, значит, крещёный. От нашей деревни пятнадцать километров деревня была, на берегу озера. Там была православная церковь. Большая церковь, светлая. На Пасху меня крестили. И каждый год на Пасху обязательно ездили туда. Всей семьёй соберёмся. Стоишь, а с верхнего оконца свет бьёт, прямо прожектор ослепительный, иконы золотит. Батюшка басом заводит молитву, хор как подхватит, дыхание вон. Так всё торжественно. И колокола как возьмутся гудеть. Стройно, внушительно. Лет с пяти понимать начал. Может, даже и с четырёх!

Ну и вот, в церкве той в войну поселились полицаи. В сорок втором году. Числом двести шестьдесят плюс командование. Мы такое не могли стерпеть. Весной приказ пришёл из партизанской бригады. С запада окружили, оставили проход, коридор в сторону озера. Бой был на рассвете, не долгий, потому что внезапно их атаковали. Пулемёт у них стоял на колокольне. А в третьей бригаде была пушка, семидесятипятимиллиметровая. И вот по этой колокольне вдарили… так и не стало её в один миг. Загнали полицаев в озеро. Некоторые пытались сопротивляться. Всех уничтожили. И церковь уже не восстанавливали. Так она и умерла, тихо. А всё в памяти стоит, светлая, с колоколенкой.