Уж замуж невтерпеж - Ольга Степнова

– Можно я сниму эту шапочку, а то... вдруг по ящику покажут, а я как дура с ушками! Я ради бабули ее одела.

Бумаг становилось все меньше. Балашов точно знает, что нужной здесь нет. И я это знаю. На что он рассчитывает? Струйка крови сбежала по подбородку на тонкую шейку, загустела, остановилась. Кира тихонько завыла, заплакала – пьяно, немножко картинно, но все равно искренне, потому что губы некрасиво поплыли, с глаз побежала косметика.

– Виль, ты не можешь, мы так не договаривались...

Я верю, она не хотела так далеко заходить. Я даже верю, она настолько сошла с ума от красавчика Виля, что ей плевать, что он просто электрик. Она пошла на безумную аферу, пошла на убийство, лишь бы ее Виль наелся сладкого. Только ребенка она не готова была поставить на карту. Но не учла, что у Виля нет тормозов. И именно поэтому с ним не скучно.

– Я все могу, Кирка! И мы много о чем не договаривались.

– Мам, мне совсем не больно. Можно снять шапочку? А то заложница с ушками...

Скоро закончатся все бумаги. Скоро последний лист, дрогнув в трясущейся руке, отправится в общую стопку. На что он рассчитывает?

– Пусть девочка снимет шапку! – тихо попросила я нелюдя. – Она взопрела.

– Ну пусть, – согласился нелюдь и отвел руку с ножом от тоненькой шейки – застежка у шапки была под подбородком.

Эля стала расстегивать пуговицу.

– Вот она! – вдруг закричал Балашов и протянул Вилю какой-то лист. В момент, когда Виль перевел жадный взгляд на бумагу, Эля сорвала с головы шапку и будто случайно попала острыми ушками Вилю в глаза. Балашов бросился на него, перехватил руку с ножом и подмял под себя. Эля вывернулась из схватки целой и невредимой, подбежала к Алевтине Израилевне и стала трясти ее за руку. Кира завизжала. Алевтина Израилевна, чуть приоткрыв глаза, увидела драку и снова лишилась чувств, в глубоком, удобном, кожаном кресле, успев шепотом прокричать «Хагаул!»

Драться Балашов не умел. Его спасал только рост и вес. Он придавил Виля к полу и пытался выкрутить нож. Я крикнула Эле: «Беги!», но девочка не тронулась с места, продолжая трясти дряблую руку в голубой норке. Жаль, что я босиком и не могу ударить острым каблуком по руке, в которой зажат нож. Я достала из кармана пистолет и прицелилась в голову Виля. Голова постоянно дергалась, и у меня было мало шансов попасть в цель. Когда Виль на мгновение замер, я нажала на курок. Сухой щелчок прозвучал насмешкой – естественно, эта большая дура, которую я весь вечер протаскала в кармане, оказалась не заряжена.

Балашов, наконец, справился с рукой, она разжалась, нож выпал, и я, как заядлый футболист, точным ударом ноги отправила его в противоположный конец кабинета.

– Эля, беги! – заорала я.

– Да куда? – крикнула в ответ маленькая девочка. – Прятаться в туалете? У вас, между прочим, пистолет не заряжен, а папа учил никогда не сдаваться! – Она схватила со стола бронзовую фигурку орла, размахнулась, и со всех своих детских силенок запустила ее в голову Виля. Орел попал в переносицу, кровь брызнула вялым фонтанчиком, заливая Вилю глаза. Наверное, Виль отключился, потому что Балашов легко заломил его безвольные руки, перевернул на живот, и сидя сверху, приказал мне: «Веревку!», будто был уверен, что все это время я таскаю веревку с собой. В ту секунду, когда я шарила по кабинету глазами в поисках какого-нибудь шнура, Кира схватила с пола орла и метнула его в Балашова. Орел тяжелым бронзовым клювом ударил Балашова в затылок. Пока я с ужасом наблюдала, как черные глаза встречаются у переносицы, Кира сграбастала со стола лист бумаги, который Балашов выдал за «тот», и со стремительностью скорого поезда вылетела из кабинета. Зря я ее недооценивала.

– Мам, – жалобно пискнула Эля. Она не была готова видеть в Кире врага и бросилась вслед за ней.

Я проморгала тот момент, когда Виль очнулся и подмял под себя полувырубившегося Балашова. Я проморгала этот момент, и когда посмотрела на схватку, Виль сидел сверху, занеся для удара руку с тяжелым орлом. Этот удар должен был стать для Балашова последним. Жаль, что я перепутала пистолет. У меня бы хватило духу разрядить его весь в эту свою патлатую мечту из «вещего» сна. Тут я вспомнила Вадика, вспомнила сковородку, и в свой удар по длиннохвостому черепу вложила все отчаяние беспомощной, очень уставшей женщины.

И Балашов, и Виль получили по голове одновременно. Результатом стали два распростертых тела у моих ног. Но все-таки Виль ударил не в полную силу.

Я забыла, где надо искать пульс, расслабила у Балашова галстук, расстегнула на груди рубашку, потом расстегнула ремень и зачем-то ширинку, потом вспомнила – шея! – нащупала там сильные, ровные толчки – жив! Алевтина Израилевна открыла в кресле глаза, мутно на меня посмотрела, и спросив: «Хто вы, и шо вы твогите?!» снова лишилась чувств.

– Балашов, миленький, вставай! Ты же учил – никогда не сдавайся!

Балашов промычал что-то, по-моему – на французском, он все-таки «улетел» в Париж.

– Ярик! – заплакала я.

– Я не Ярик! – отчетливо и по-русски произнес Балашов. – Я Я-Я-Ярослав!

– Балашов, давай, помоги мне упаковать это тело, с твоей головой мы потом разберемся!

– Потом, – кивнул Балашов, и пристав на локтях, сел на полу. – Как я его! – восхитился собой Балашов, глядя на бездыханного Виля.

– Это не ты! – напомнила я. – Это я!

– Живой, – сообщил Балашов, держа Виля за запястье. Он все-таки научился за эту ночь быстро и безошибочно нащупывать пульс.

– Жаль! – буркнула я, и теперь уже Балашову приказала: «Веревку!»

Балашов, схватившись за голову, жалобно попросил:

– Посмотри, пожалуйста, в столе капроновый шнур, я перевязывал им книги, которые сюда привозил. Голова кружится, и тошнит, – пожаловался он, и добавил, тревожно оглядывая кабинет, – Где Эля?!

– Убежала за Кирой. Кира утащила бумагу, которую ты протянул.

Балашов снова схватился за голову, закрыл глаза и сказал:

– Это фрикция.

– Фикция, – поправила я, – фикция, Балашов. Это не та бумага, которая им нужна.

– Я и говорю!

В сейфе я действительно нашла капроновый шнур, и Балашов, полусидя, стал стягивать Вилю руки. Стягивал он неуверенно и неумело, я пару раз вмешалась в процесс, припомнив все навыки упаковки вещей при переезде и хитрости в завязывании узлов.

– Готово, – вздохнул Балашов и снова схватился за голову.

Виль открыл глаза и уставился на нас жесткими, стальными глазами.

– Твоя взяла, толстый, – с усмешкой сказал он. – Надо же, твоя взяла! И что ты будешь дальше делать? – На затылке у него росла и набухала большая лиловая шишка.

– Без органов тут никак, – попытался усмехнуться Балашов, но получилось неубедительно.

– Ну, валяй, – хмыкнул длиннохвостый. – Звони в ментовку! И почему ты до сих пор этого не сделал?

– Звони, – сказал мне Балашов и кивнул на стол, где стоял огромный телефонный аппарат, стилизованный под старину. Единственная стильная вещица в этом доме, подумала я, вставляя трясущиеся пальцы в тесные дырочки с надписью «0» и «2». Понеслись гудки, но трубку на том конце никто и не думал снимать.

– Что, не отвечают? – заржал Виль. – Новый год – лучший праздник! Можно без помех провернуть самую дьявольскую работу! – Он вдруг легко вскочил на ноги, пронесся мимо нас и выскочил в открытую дверь кабинета.

– Мы забыли связать ему ноги! – заорала я в трубку, где, наконец, раздалось сонно-пьяное «дежурная слушает!»

Балашов подлетел с пола, будто его подкинуло на батуте. Он сделал два решительных скачка в сторону двери, но с него вдруг упали штаны, он запутался в них, с горестным изумлением рассматривая себя ниже пояса. Он упал, произнеся бранное слово, единственно возможное для мужика, внезапно оставшегося без штанов.

– Я забыла застегнуть тебе брюки! – в ужасе крикнула я в трубку. Там пьяно хихикнули и нажали отбой.

– Хагаул! – приоткрыла глаза балашовская теща.

– Не волнуйтесь так, Ангелина Израилевна, – успел успокоить ее Балашов и, ловко перепрыгнув через штаны, понесся по коридору, мелькая объемными трусиками в синий горошек.

Я побежала за ним.

Я побежала за ним, хотя больше всего на свете мне надоело за ним бегать. Крупный синий горох отчетливо маячил впереди, не давая мне сбиться с пути. Добежав до лестницы, Балашов в растерянности остановился.

– Папа, там, – прозвенел откуда-то Элин голосок. Она спряталась под лестницей, где был вход в подвал, и показала маленькой ручкой в направлении зимнего сада. Балашов побежал к огромной стеклянной двери. За ней мощные лампы дневного света освещали просторное помещение со стеклянными стенами и потолком. Несколько чахлых пальм и нечто вроде хилых лиан – все, что давало стеклянному коробу право называться садом. Посредине короба виднелся бетонный котлован, необычайно большой и глубокий. Наверное, это был недостроенный бассейн для Эли.