Сады и дороги. Дневник - Эрнст Юнгер

Итак, мы продолжаем продвигаться через Пфальц в западном направлении, идя навстречу либо большому сражению, либо какой-то запланированной операции. И чем дальше мы продвигались вперед, тем больше вырисовывалась возможность того, что нас повернут налево. При этом я чувствовал себя как в 1914 году, когда боялся, что пороху мне так никогда и не дадут понюхать.

ГРУМБАХ, 18 мая 1940 года

Через Лаутереккен в Грумбах, взятый в кольцо раскинувшихся по окрестным склонам фруктовых садов. Я с двумя своими офицерами устроился в доме пастора.

Наш распорядок дня определяется тем, что с наступлением темноты мы выступаем в поход и до позднего утра остаемся в пути. Затем почти весь световой день сон, еда, чистка оружия, построение и получение нового приказа на марш.

Я квартирую под крышей в небольшой горнице, с прекрасным видом на цветущие луга и каштаны. Среди домашней обстановки мое внимание привлек видавший виды умывальный столик с черной мраморной плитой, в которой наряду с фрагментами светлого коралла была заметна окаменелая раковина величиной с куриное яйцо. В ее нежном профильном срезе вырисовывался высокий, похожий на ряд шипов гребень и зубчатая кайма, напоминавшая стены замка. На этот маленький феномен, как я позднее узнал за ужином, никто до сих пор не обращал внимания, хотя умывальный столик находится в доме уже не один десяток лет.

ИДАР, 19 мая 1940 года

Подъем в полночь. Пастор приглашает нас на чашку кофе в свой кабинет, где готовит воскресную проповедь. Поскольку в последние месяцы я много раз останавливался в домах священников, у меня выработался некий орган для определения разницы в евангелической и католической атмосфере. Такому из книг по истории не научишься. У протестантов возникает ощущение мельчайших частичек, которые благодаря магнетическому напряжению висят в воздухе. Есть также различие между старой и новой аристократией. Размышления о неминуемости Реформации. Надо стремиться постичь это в единстве — так, как в случае с машиной, когда подъем делается круче, в действие приводится вторая передача. Двигателем становится этика. Ничего не говорит против того, что в ходе дальнейшего развития это приведет к одной церкви, к организации христианского мира.

Марш через Вольфштайн, Обер-Иеккенбах и войсковой учебный плац Баумхолдера с его обезлюдевшими поселениями, затем через Болленбах до Идар-Оберштайна. Здесь, наконец, мы должны были расположиться биваком под Тифенштайном, однако во второй половине дня расквартировались в городишке. Во время выступления одна из лошадей копытом ударила лейтенанта Ванкела в паховую область; пришлось вызывать носилки.

Кров мы нашли на горе у одного фабриканта. Он оказался сведущим в медицине и приготовил мне для лечения катара добротный компресс. За ужином беседа о самоцветах, торговля и обработка которых процветает с незапамятных времен в этих краях. Уже римляне заботились о содержании здесь агатовых копей, и, как сказал наш хозяин дома, с той поры в Идаре сохранились римские фамилии. И в самом деле, при вступлении в город я лично видел фирменную табличку некоего Цезаря, который для полноты картины еще и носил имя Юлий.

ИДАР, 20 мая 1940 года

День отдыха в Идаре. До полудня в Павильоне ремесел, своего рода Торговом музее, где в изобилии выставлены на обозрение самоцветы. Особенно мне понравилось одно чашеобразное изделие из аметистов с вкраплениями агатов, роскошные пятнышки которых расцветали из фиолетового снега кристаллов. Одновременно я испытал странное беспокойство, какое обычно сообщает нам близость мира горных пород своими пещерами, гротами и шахтными стволами, в которых, словно глубоко заключенный волшебным заклинанием, в холодной красе лежит скованный дух.

Целый день, пролетая над котловиной, гудели самолеты, по-видимому, транспортные. Вечером, в сиянии полной луны мы пили на террасе земляничный крюшон.

БЭШАЙД, 21 мая 1940 года

В три часа подъем, который преподнес мне исключительное сновидение: я беседовал о стиле Кассиодора[115], и притом с рыцарственным охотником раннего Средневековья, оказавшимся тонким знатоком древности. При этом мне не причиняло никаких хлопот то обстоятельство, что сперва я был современником автора, потом охотника и, наконец, двадцатого века. Я словно бы смотрел сквозь стекло, в котором объединяются три цвета. Несмотря на ранний час, я проснулся очень счастливым от осознания того, что гумус, из которого возникает для меня слово, по-прежнему богат неисчерпаемыми возможностями.

Восхитительно свежим утром — по Идарской долине, где в зеленых складках гнездятся агатовые мельницы, ветхие и замкнувшиеся в себе, словно прибежища алхимиков или венецианцев. Догадываешься при виде их, что ремесло поднялось здесь на самую высокую, магическую ступень. Рядом с некоторыми из них сложены груды серых, величиной с детскую головку, агатовых глыб. Мельницы драгоценных камней. Там, где сокровищ не счесть, теряется их всякая связь с деньгами; они подчиняются высшему порядку ценности.

Затем в нарастающий зной — лесами Хунсрюка, над головой тянулись на запад одна за другой авиационные эскадры. Полуденный привал в Таллинге; здесь какая-то крестьянка освежила меня стаканом пахты. Когда, наконец, после трудного перехода дело дошло до распределения рот по квартирам, я получил для своей деревеньку Бэшайд[116], расположенную на высокой горе. Первым делом выгрузили поклажу, поскольку обоз мы должны были оставить в долине; и, чтобы немного ободрить солдат, я взвалил на себя доверху наполненный ранец. Оба офицера последовали моему примеру и подхватили еще пару. В густых облаках пыли, на змеей извивающихся крутых тропах пот лил с нас ручьями. И все-таки это восхождение было, возможно, лучшим средством против моего катара, ибо, когда я добрался до вершины, то почувствовал в груди облегчение. Переночевал я в небольшом домике, каждая комната в котором была увешана красивыми гравюрами на меди. По картинам узнается ценность обстановки; они — зеркало вкуса.

ВЕЛШБИЛЛИГ, 22 мая 1940 года

Снова чуть свет подъем, потом через Фелль и Лонгуих марш по долине Мозеля, вдоль подножия обширных, самым рачительным образом возделанных виноградников. При этом у меня складывалось впечатление последнего, завершающего штриха, которое только усиливалось благодаря виду мостов, строений и стоящих перед домами жителей. К тому же эти имена, вроде Децем и Квинт. На память пришли замечательные стихи Авзония[117]. Здесь наш самый романский уголок. Южный Тироль не в счет. Выбор римлянами мест для поселений вовсе не был случайным. Мы, люди, — существа с невидимыми корнями, которые приживаются везде; однако процветаем мы только в соответствующем нашей природе крае.

(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});